Внутри главного входа кроется атмосфера элегантности и уюта, запахи свечей из пчелиного воска и лимонной мастики для полов заставляют дышать глубже. Здесь ветер несет с собой легкий парфюм матери и насыщенный одеколоном отца, брата и сестер.
— Его как будто слепой взгляд переместился. — Что, если он прочитал мои мысли? И узнал…
— Это не твоя вина, — сказал Блэй, чувствуя, как сдавливает горло. — Ты не несешь за это ответственность.
— Нет, несу. Это я сказал им отрезать его ногу. Я… возможно, я мог бы сделать больше, помочь больше. — Куин уткнулся лицом в ладони. — Я думал, что у нас с ним больше времени. Он же был стабилен с медицинской точки зрения, и я думал, что будет еще время поговорить. Время помочь. Черт, как же больно.
Блэй не знал, что сказать.
Блэй чувствовал, что им это понадобится.
***
Следующее, что Куин осознал — что он был в фойе особняка. Он не помнил, как вернулся в это огромное претенциозное пространство, но был уверен, что не дематериализовался — потому что: 1) здесь слишком много стали; и 2) он не смог бы сконцентрироваться в достаточной степени, чтобы распасться на молекулы.
Сейчас он не был уверен, что сможет достаточно хорошо сосредоточиться даже для того, чтобы поссать.
В оцепенении, он оглянулся по сторонам и узнал малахитовые колонны, лестницу, которая величественно поднималась на второй этаж, бра, высокий потолок с воинами и конями. Под ногами? Мозаичное изображение цветущей яблони, такое же, как и всегда.
Если бы Лукаса перевели сюда, если бы ему дали нормальную спальню для гостей с красивыми вещами и мраморную ванную комнату… если бы с ним обращались как с членом семьи, а не с немощным инвалидом… имело бы это значение? Продержался бы он еще немного?
— Почему я не спросил его, как он себя чувствует? — Куин повернулся к своему мужчине.
— Ты делал это много раз. Я часто был рядом в такие моменты.
— Такое чувство, что этого было недостаточно.
Каждый раз при моргании, он видел тело своего брата. Каждый раз, когда он дышал, боль в груди усиливалась.
