Темнота и алкоголь создают напряженное настроение в этом маленьком баре. Устремленный под тусклый свет Ваньки Тим смотрится особенно неуютно. Высокие каблуки и щурящиеся глаза — знаки нервной напряженности этой девушке, которая пытается справиться со своими эмоциями после зашкаливающего угощения....
Да и парни в этот раз не торопятся меня заласкать, отключить голову поцелуями и животной жадностью.
Они медлят, стоя надо мной, разглядывая, пусть и жарко до боли, но все же разумно. Словно дают возможность привыкнуть… И решить окончательно.
А мне не хочется решать. Мне их хочется.
Ваньку, высоченного, крепкого, с вечной смешинкой в прищуренных глазах. Он тоже прищуривался сегодня, убивая за меня.
Тима, чуть раскосыми глазами и смуглой кожей, ставшего невозможно широким, больше похожим на медведя, медлительного и невозмутимого.
Они смотрят, ждут.
Меня ждут.
И я, не отводя от них взгляда, начинаю расстегивать пуговицы рубашки. Давая карт-бланш моим друзьям детства, моим братьям названным. Моим первым мужчинам. Моим, по сути, единственным настоящим мужчинам. Потому что секс — это пустое, примитивные телодвижения.
Настоящим он становится только с тем, кого… любишь. У меня был секс после них. А вот любви… Оказывается, не было.
И это только теперь отчетливо понимаю, даже не понимаю. Чувствую."
"Я не смогу сейчас словами все… Просто нет слов.
И, наверно, действием лучше, потому что они все правильно понимают.
Переглядываются, словно выясняя очередность, а затем одновременно стягивают с себя футболки.
И я задыхаюсь, жадно разглядывая их такие разные и такие невероятно красивые торсы.
Смуглый, заросший темным жестким волосом Тим и светлокожий, практически гладкий Ванька. Массивные тяжелые руки, мышцы выпуклые, животы каменные. Они не выглядят культуристами. Они выглядят мужчинами. Опасными, резкими, способными… На все способными. И это завело бы меня, точно завело… Если б было, куда заводиться больше.
Наблюдаю, как Ванька рвет ремень на джинсах, а затем скользит ко мне, накрывая сразу собой так, что не вижу больше ничего, кроме его лица, не слышу ничего, кроме его лихорадочного шепота:
— Ветка, Ветка моя… Моя…
Я хочу сказать ему, что я его.
Но раскрытые губы воспринимаются вызовом, и меня тут же затыкают. Поцелуй, сладкий, мучительно долгий, такой, что дыхания не хватает, в глазах темнеет, а сердце выламывается из груди.
Мне кажется, что я на дно погружаюсь, в ушах гул, в голове — полное безумие.
