Сергей Бабкин и Макар Илюшин сосредоточены на последней задаче — сборе мотылок. В их сапогах — ажурные белые пятна, напоминающие бумажные снежинки из детства. Осенью они собирали их в лесу, теперь же ищут среди листьев зимой.
Поэтому и прямоугольник получился не идеальный: сделать ровный прямой угол без специального оборудования практически невозможно.
Бабкин почесал в затылке.
– То есть, Баренцева зачем-то сделала себе копию чека оплаты ячейки номер восемьдесят три камеры хранения на Белорусском вокзале, а оригинал кому-то отдала? Так, давай еще раз, по порядку. Допустим, в субботу она приезжает на Белорусский и оплачивает камеру хранения. В понедельник снова приезжает туда, опоздав на встречу с мужем. Может быть, в субботу она положила в ячейку подарок для него, который не хотела хранить дома, а в понедельник, поняв, что опоздала, просто продлила ячейку? – Сергей сам не верил в эту версию.
– Не похоже, что она вообще собиралась делать мужу какие-то подарки, – возразил Макар. – Хм… Не наркотики же она там держала?
Дальнейший осмотр не принес результатов. Бумажные салфетки, мелкие купюры, чеки за покупку бензина – и больше ничего. Самой главной их находкой оставалась копия чека оплаты ячейки номер восемьдесят три из камеры хранения на Белорусском вокзале.
– На вокзал тоже нужно будет съездить, – сказал Сергей. – Если я тебе больше не нужен, хочу позвонить Федулову.
5
Бабкин договорился о встрече с прорабом и уехал. Напоследок бросил, что удачно поймал его: Федулов был на объекте в Химках, в телефонной беседе принял Сергея за оперативника и хотел как можно быстрее покончить со всеми разговорами.
Илюшин вернулся в коттедж. Он присоединил их находку скрепкой к большой карте, вышел на крыльцо и уселся на ступеньках.
Чего-то не хватало, какой-то важной детали. Ячейка, ячейка…
Раздался быстрый топот. Илюшин, не поворачивая головы, слышал, что это Леночка.
Она подбежала, плюхнулась рядом с ним на ступеньку.
– Здрасьте!
– Привет-привет, – без всякого энтузиазма отозвался Илюшин.
– Я от Жанны сбежала!
– Бедная Жанна!
– Она меня супом хотела кормить.
Это утверждение Илюшин проигнорировал. Он грелся на солнце, от души сожалея, что ребенок нарушил его уединение. В одиночестве ему всегда хорошо думалось. Вокзал, арендованная ячейка, фейерверки, Алабушево… Череда любовников в последнюю неделю перед исчезновением. Постепенное затягивание петли на горле юного гея, честно отдраивающего ее унитазы и протирающего пыль, как положено, влажной тряпкой, а не, господи прости, пипидастром.
