Спокойная боль в серых стенах дожищевского зала судебного следствия, где на вас смотрят трое: начальник отдела, осанку которого вы не узнаете, и два коллеги — один суетливый, другой спокоен. Вы знаете, что в этом месте все тихо и предсказуемо, а ваша жизнь зависит от этих слов....
Вам слышно?
— Да.
— Еще крупица — и сразу выпадет осадок.
— Я в химии не силен, ты знаешь, — тем же скрипучим голосом ворчливо сказал Бахметьев. — Проходил еще до войны, — он вздохнул. — Но раз ты просишь оставить ориентировки прошлых лет, значит, дела не так плохи…
9
— …Я приехал в Калининград за три дня до преступления.
— Двадцать второго августа.
— Да. Как сейчас помню, стояли отличные дни. Один из нас жил в гостинице, другой в комнатке, рядом с мостом через Преголю. На другой стороне реки, как раз напротив, виднелся разрушенный во время войны знаменитый кафедральный собор.
Сильный, с ветром. Настоящая гроза. Мой напарник боялся, что погода изменится и все сорвется.
— Как вы относились к предстоявшему?
— До самого конца я надеялся, что что-то должно нам помешать, что вмешается судьба, провидение, если хотите, и отведет беду.
— А вы сами?
— Я был пассивен. Только убеждал себя: я-то ничью кровь не пролью!
— Как вам объяснили задачу?
— Я должен был с разрывом в несколько минут повторить маршрут моего сообщника после того, как преступление завершится. Как бы вторично сцену бегства, но уже в другую сторону. Увести преследование за собой. Двадцать шестого в назначенный час в установленном мне месте я должен был сесть в ждавшую меня машину, которая должна была увезти в Калининград.
— Потом?
— В Калининграде я должен был в двух-трех местах обратить на себя внимание, засветиться.
— Вы знали, какое преступление в действительности было совершено?
— В это меня не посвятили.
— И вы никогда не пытались узнать?
— Предпочитал не знать. Знал только, что при преследовании в меня имели право стрелять. Напарник предупредил об этом. Отсюда я делаю вывод, что преступление было особо опасным.
Электричка в Ожерелье шла долго. На металлических полочках вдоль вагона подпрыгивали вещи. Каждый раз при особо резком толчке кто-нибудь из пассажиров поднимался, уходил в тамбур курить, потом долго маячил за стеклянными дверями, разбегавшимися, от Тряски по сторонам.
Денисов поглядывал в окно, присматривался к ехавшим вместе с ним: большинство добиралось на перекладных до Павелецкий, в Ожерелье им предстояла пересадка на «литер».
