Спокойная боль в серых стенах дожищевского зала судебного следствия, где на вас смотрят трое: начальник отдела, осанку которого вы не узнаете, и два коллеги — один суетливый, другой спокоен. Вы знаете, что в этом месте все тихо и предсказуемо, а ваша жизнь зависит от этих слов....
После двух-трех отчаянных маневров Антону удалось пробиться вперед, свернуть на набережную. Движение здесь было односторонним, «Москвич» выскочил в левый ряд, резко пошел вперед, равняясь на большие классные машины.
За парапетом виднелась мутная, подернутая сероватым налетом Яуза.
— Достань мне папиросу, — попросил Сабодаш.
— С какой стороны?
— Справа.
Денисов перегнулся через сиденье, достал папиросу, прикурил от вмонтированной в приборную доску зажигалки. Антон губами, не отрывая глаз от дороги, поймал мундштук.
— Сто лет не курил…
Фраза вернула Денисова к его мыслям.
«Мера благодарности. До какой степени обязаны мы друг другу? Насколько связаны чужой услугой? — Перед этим он уже пытался объяснить то же Бахметьеву. — Удалось ли, если не до конца понимаешь сам?
Чем мы обязаны прохожему, давшему двушку, чтобы мы могли позвонить, когда кажется, что от этого телефонного звонка зависит вся жизнь? Кем он становится нам потом, этот человек? Другом, которому мы всю жизнь обязаны, или тем, с кем при случае, следует расплатиться двумя копейками…»
— Вздремни… — посоветовал Антон, прибавляя газу, он буквально ввинчивался в виражи.
— А как же ты?
— Втянулся. Каждая четвертая ночь — моя…
— Спасибо. Так и сделаю.
«Мера ответной благодарности человека, не избалованного чужим вниманием, сильнее… — Кажется, он понял, как это было бы с библиотекаршей. — Человека, которого не особенно замечают в силу его внешности, манер, одежды… Как легко ему попасть в зависимость от того, кто оказал копеечную услугу, сказал доброе слово.
"Ведь он не замечает, что человек, пожертвовавший двушкой, не отказался ради него от звонка, который и ему казался бы самым важным в его жизни…»
Незаметно отодвинулись набережные — Академика Туполева, Рубцовская, Русаковская, мутная вода Яузы.
«Москвич» не снижал скорости. Антон ни на мгновение не отрывал взгляд от дороги.
«…Они мучительно переоценивают оказанную им услугу. И чужой добрый поступок или поступок, который кажется им добрым, связывает их по рукам и ногам… — Денисов закрыл глаза.
Едва не стоило жизни ей самой. Инкассаторам… И, возможно, мне, когда я подходил к ним у последнего вагона».
Он открыл глаза. Антон уже выключил зажигание.
Впереди, окруженная с двух сторон лесом, виднелась короткая прямая аллея, упиравшаяся в стеклянный фасад пансионата. Здесь росли самые высокие деревья.
Шел мокрый снег, которому не суждено было укутать мокрую знобкую землю, он таял еще на лету.
