В серых резных скалах и редколесье мерцают оранжевые пятна костра. Ветер, словно проводник из другой жизни, дует сквозь уязвленные рубахи и заставляет головки Фомы и Дрона шевелиться в жаре. Здесь рысь и рысей нет, но лесный хозяин уже не первый раз подтверждает, что мир за пределами костра тих и спокойен....
К этим двум чувствам добавлялся приятный сюрпризный момент для Ани, к которому они с Нонной Максимовной тщательно подготовились, проведя в местном архиве добрую сотню часов.
Дождавшись, когда молодые люди съедят по второму куску торта, испечённого собственноручно, Вилена Гуговна забросила пробный шар:
– Времени ещё – одиннадцать вечера, и, если вы не устали…
– Мы не устали, – быстро сказала Аня, вопросительно посмотрев на Дмитрия.
Он улыбнулся:
– Я – как ты.
Ему хотелось походить на неё и во всём потакать ей, с восторгом чувствуя себя под властью любимой женщины.
– Тогда прошу на экскурсию! – королевским жестом Вилена Гуговна сняла с крючка ключ на длинной цепочке и важно прошествовала впереди своей маленькой свиты, зажигая по пути старинные люстры.
– Люстры подлинные, остались от пансиона баронессы фон Гук, – поясняла она по ходу дела. – После революции в этом здании был комитет партии большевиков, потом райком партии, а в последнее время – Дом культуры, поэтому многое из обстановки удалось сохранить.
Ведя экскурсию, Вилена Гуговна испытующе поглядывала в лицо Дмитрию, словно стараясь разгадать, что может чувствовать человек, который ступил в своё родовое гнездо.
– Здесь вы можете видеть прекрасное бюро орехового дерева эпохи Александра Третьего, исполненное в стиле Жакоб.
По мере продвижения от экспоната к экспонату, голос Вилены Гуговны набирал силу, звеня торжеством на подходе к особо ценным вещам, но Аня совершенно не вникала в сказанное.
Она стояла за спиной Дмитрия и по его нарочито равнодушному виду понимала, что он взволнован.
Аня и сама замирала каждый раз, когда Вилена Гуговна открывала дверь в очередную комнату, хорошо помня, что портрет девушки ждёт их в последнем, пятом по счёту зале музея, сразу после чугунных утюгов и грубо разукрашенных прялок.
Рисунок, принадлежащий семье Саяновых, Аня держала в специальной сумочке, которую крепко сжимала в руке, предвкушая, как вынет его из твёрдой обложки и предъявит зрителям.
Наконец, когда старинные напольные часы в полированном корпусе пробили половину двенадцатого ночи, Нонна Максимовна распахнула дверь в последнюю комнату и включила свет.
