В этой книге мир тихо останавливается, словно замедленная кадр. Женщина медленно прижимается к тебе, её движения мягких как мелодия ночи, но твоя кожа уже горит под ними, словно салфетка в жару. Здесь ты слышишь каждый стон и каждое дыхание — это то, что задерживает время, останавливая сердце читателя....
Пока иду, выражение глаз меняется с растерянно-испуганного, на непонимающе-испуганное, но я не останавливаюсь.
Подхватываю ее за талию, наверно, неожиданно для нее, потому что Татка слабо ахает, сопит, упирается ладошками мне в плечи.
— Ты как? Будить не хотел…
У меня разбойно-хриплый голос, как у людоеда, славно пообедавшего своей несчастной жертвой. Не удивлюсь, если она вздрогнет. Сам пугаюсь, бл*.
— Я… Не знаю… — Она перестает упираться и скользит нерешительно пальчиками к шее, гладит затылок, чуть царапая ноготками.
Я не могу побороть в себе желание потереться о нее, подставиться под ласку, как кот уличный, которого давно не гладили, а тут вот нашлась добрая душа и пригрела.
— Больно?
Мне понятно, что вопрос риторический.
Конечно ей, мать твою, больно! Конечно! Странно, если б не было больно!
— Чуточку… — смущается она, краснеет, прячет взгляд.
А я ее опять хочу.
Вот такую, нежную, смущенную, тихую и напуганную.
Так не похожую на ту Татку, что появилась за этот бешеный год нашего противостояния.
Это странно, словно две женщины в одной. И обеих я хочу.
— Я на работу, Тат. Мне надо. А ты… Поспи еще.
— Нет… Мне на учебу же.
— Да какая учеба?
Она возится, пытаясь высвободиться, я аккуратно ставлю на пол, но не отпускаю. Наоборот, прижимаю сильнее, не удерживаюсь, скольжу губами по склоненной шее, по скуле, приподнимаю за подбородок, смотрю к глаза, шальные, влажные, манящие… Целую.
Она податливо льнет ко мне, раскрывает губки, нежная, такая нежная.
Обнимает.
Я нетерпеливо и жадно целую, уже не аккуратно, а жестко, грязновато. Мне хочется ее сожрать прямо здесь и сейчас. И вот честно, будь она хотя бы немного поопытнее, а не вчерашней девственницей, наплевал бы я на работу, затащил ее в постель и не выпустил, пока хотя бы первоначальный голод не утолил!
А тут только выдержка и спасает.
Татка тихо стонет под моим натиском, раскрывается, обнимает, я чисто машинально скольжу пальцами к ее промежности, трогаю, и она вскрикивает от боли.
Приводит в чувство.
Ну ты и животное все же, Боец!
Вот просто зверь!
Никаких мыслей, одни блядские инстинкты!
Аккуратно отстраняю ее.
— Маленькая, прости…
Она только головой мотает, ничего, типа. И слезы смаргивает.
Черт!
Иду к аптечке, роюсь, изучаю, чего там есть. Наконец, достаю заживляющий крем, который можно использовать для слизистой в том числе.
