В этой книге мир тихо останавливается, словно замедленная кадр. Женщина медленно прижимается к тебе, её движения мягких как мелодия ночи, но твоя кожа уже горит под ними, словно салфетка в жару. Здесь ты слышишь каждый стон и каждое дыхание — это то, что задерживает время, останавливая сердце читателя....
— Вот, помажь. И не ходи сегодня никуда. Поспи. Я приду в пять, поговорим.
Она удивленно рассматривает мазь, прикусывает губу, краснеет.
Это так странно с одной стороны, а с другой…
Черт, не было у меня никогда таких маленьких, неопытных девушек. Не знаю я, что надо говорить, как утешать, что вообще делать, не знаю! И, самое главное, посоветоваться-то не с кем!
С мужиками я эту тему обсуждать не собираюсь, а женщин знакомых, таких, чтоб можно было поговорить, не опасаясь, что разнесется по всему городу в тот же день, тоже нет!
В итоге чувствую себя мамонтом в посудной лавке, все время боюсь сделать неловкое движение.
Навредить.
Дурак ты, Серый!
Вчера надо было про это думать! Вчера!
Но вчера я не думал. Нечем было.
Было только желание. Решение окончательное взять уже, наконец, свое, наплевав на всех и вся. Что я и сделал.
И вот теперь…
Ну да ничего, разберемся."
"Татка выглядит испуганной и напряженной, но вроде не расстроенной. И на поцелуи отвечает. И тянется ко мне сама с удовольствием, причем так тянется, что, еще чуть-чуть, и ночь бы повторилась.
Причем, для нее — по полной программе. С болью и кровью, наверное. Если я вообще хоть чего-то секу в женской физиологии.
Так что надо этот период пережить. И, самое главное, не отпускать ее никуда.
— Тат, — я опять поднимаю ее за подбородок, смотрю пристально, пытаясь взглядом внушить все то, что проклятый рот отказывается говорить, — ты же понимаешь, что это все серьезно? У меня серьезно.
— Да.
— Ты… Жалеешь?
Ох, как нелегко-то мне этот вопрос дался. Потому что я не мог спрогнозировать свои действия, если она ответит, что жалеет… Вот что я сделаю? А?
— Нет. Не жалею.
Она сказала это твердо, в глаза смотрела в этот момент решительно.
И у меня отлегло.
Значит, все правильно.
Она не жалеет. Я — тем более.
Значит, будем жить дальше. И думать, что делать.
Я целую ее еще, в этот раз без фанатизма, чтоб не было соблазна остаться, и выбегаю за дверь.
На работе привычно шумно, ресторан откроется только через пару часов, поэтому все как раз приходят.
И кухня, и персонал.
Погружаюсь в привычную рутину, из которой выбивается отчет от Ирины про СТОшки, где она медленно, но верно наводит порядок.
Изучаю машинально, без интереса, постоянно на заднем плане воспоминания о Татке, о нашей ночи, ловлю себя на том, что улыбаюсь, как дурак. Радостно и дебиловато.
Хмурюсь, опять изучаю отчет.
