В тихом кабинете я словно висящий замком заслоняю взгляд сцены, где старик идет по коридору, словно неосознанно. У окна его губы поджимаются в горестной улыбке, а дыхание становится медленным и торопливым. Вокруг лишь рутинные действия и тихий шепот неба — это наш мир, скрытый за закрытыми дверями....
Я нервно одергиваю ткань юбки и судорожно сжимаю ноги.
— Кхм… Где ремень?
— Там же, где обычно, Юля.
Я не буду вслушиваться в приглушенные нотки его охрипшего голоса…
Черт возьми!
Мурашки безумными толпами несутся по моим обнаженным плечам. И он это видит.
— Да… — мы одновременно тянемся к ремню.
Едва наши пальцы соприкасаются, я резко отпускаю ленту. Рома удерживает. И, не разрывая зрительный контакт, скользнув ладонью по моим бедрам, вставляет защелку в замок.
— Нормально?
— Да… Супер!
Господи, Боже мой!
Хорошо, что я хоть «р» всегда выговариваю!
Наконец Саульский закрывает дверь и, обойдя внедорожник, занимает водительское кресло.
— Прекрасно выглядишь, — говорит с той самой хрипотцой.
Мы едем к Тоне! Мы едем к Тоне! Мы едем к Тоне!
— Спасибо. Ты тоже.
— Можем ехать?
— Да, конечно!
— Хорошо, — выдыхает и заводит машину.
Первые минуты едем в тишине. Ловлю себя на том, что из-за своего волнения боюсь смотреть на Саульского. Решаю разбавить напряжение, озвучивая вопрос, который, так или иначе, не дает мне покоя:
— Рома… Что ты сделал с Еленой?
— Тебе не нужно этого знать, — абсолютно спокойно отвечает он.
Может, и так… Но я не могу оставаться в неведении.
— Она жива?
Он с силой вжимает челюсти, но отвечает:
— Жива.
— Это… правильно.
— Правильно? — губы Саульского растягивает жесткая усмешка. Смотрит на меня, задерживая взгляд настолько, что я успеваю заволноваться, ведь в этот момент он не следит за дорогой. Однако едва я распахиваю губы, чтобы как-то вернуть его внимание к движению, он сам отворачивается.
— Как? — выпаливаю, не скрывая переживаний.
Хоть Голубева и не заслуживает сострадания. Все-таки она мать, у нее маленький сын. Да и могу ли я винить ее за то, что она пыталась вернуть любимого человека? Нет, поначалу я злилась. И очень сильно. Но по факту поняла, что смерти ее не хочу.
— Она уехала из города. Больше ты ее никогда не увидишь.
Протяжно вздыхаю.
— Это хорошо. Спасибо. Мне так легче. Ну, зная, что ее здесь больше нет, мне легче.
Как мы ни готовились, Тоня едва по стенке не съезжает при виде меня.
— Матерь Божья… Господи Иисусе Христе… — бросаемся с Саульским, чтобы ее подхватить. — Это ты… Это и правда ты… Жива…
— Я, Тонечка. Я. И у меня все хорошо. Жива, здорова. Сына родила. Красивого. Крепкого.
