Жаркое июля дыханье чувствовалось даже в самом сердце Пури. На улицах города жара превращала камни и деревянные конструкции в кипяток, а плющ на домах напротив создавал тень, за которой скрывались частично исчезшие фасады зданий. Виноградные лозы растиражировали свой узелчатый мазохизм по каменному каркасу здания, словно желая оставить последнее следа на этом месте, где уже давно не было ни души....
И дом добротный, и прислуга в распоряжении хозяйки: пожилая кухарка, юркая, востроглазая служанка и ее муж, не то конюх, не то садовник. Своей эклектичностью обстановка дома напомнила мне обитель мсьё Годфруа – дорогие безделушки на грубой каминной полке, гобелены и большое зеркало в по-королевски роскошной раме на выбеленных по-деревенски стенах. Ради гостей девочки выставили на грубый стол фарфоровые тарелки под стать тем, что подавали у графини де Веруа, и тяжелое столовое серебро. Хотя изысканных блюд к ужину не подали, накормили нас сытно: сдобным мясным пирогом, луковым супом, яблоками в сахаре на десерт, вином и багетами с медом.
Этьен, уметая со стола все съестное, с азартом врал о наших приключениях, но умалчивал о неприглядном участии отца и всевозможных ужасах, которые нам довелось испытать. В его устах наше путешествие выглядело приятным развлечением с легким налетом риска. Будто на охоту поехали… Впрочем, врал Этьен складно. Мадам Тэйра поддакивала, Огюстен удивлялся и молчал, смущаясь от не по-детски заинтересованных взглядов Антуанетты.
Матушка Этьена, узнав о том, что я – племянница Моник, стала смотреть на меня ласковее. А после того как Этьен что-то нашептал, когда увязался за ней на кухню, мадам Рашаль даже благосклонно улыбнулась. Я радостно вздохнула: а, может, мы все-таки поладим.
Когда стемнело, каждому из гостей выделили по комнате. Мне досталась чистая, уютная спаленка под крышей. Служанка отдала мне кувшин с теплой водой, свечу и удалилась.
Раздевшись до рубашки и распустив косу, я легла на перину. Несмотря на усталость, спать совсем не хотелось. Было душно. Я распахнула окно, впустив внутрь свежесть, и заслушалась трелями сверчков, этих незатейливых певцов ласковой ночи.
Прямо у створок раскинула толстые ветви яблоня.
Под окнами сильно пах жасмин, усыпанный белыми цветками. Я села на подоконник, думая об Этьене. Даже удивительно, в кого он такой красавец – родители особой красотой не блещут, и сестры лишь милы, не более.
