Жаркое июля дыханье чувствовалось даже в самом сердце Пури. На улицах города жара превращала камни и деревянные конструкции в кипяток, а плющ на домах напротив создавал тень, за которой скрывались частично исчезшие фасады зданий. Виноградные лозы растиражировали свой узелчатый мазохизм по каменному каркасу здания, словно желая оставить последнее следа на этом месте, где уже давно не было ни души....
Невысокая девица, что возилась с розами, обернулась и с визгом кинулась Этьену на шею:
– Тити!
Закружив ее, Этьен довольно прогрохотал:
– Не ждала, сестренка?
На поверку девице оказалось лет четырнадцать, не больше. На ее визг из дома выбежала крепкая малышка лет пяти, а затем миловидная брюнетка в чепце и простом домашнем платье, с годовалым младенцем на руках. Все три сестры семейства Годфруа были черноволосы, как мать, и кареглазы, как отец. Мадам и малышка с радостным криком тоже бросились обнимать Этьена.
Я поторопилась спуститься из кареты на землю. Огюстен спешился и подал руку мадам Тэйра.
– Матушка, я не один, с друзьями. Позвольте вам представить: мадам Тэйра. Та самая, что спасла меня еще ребенком от разбойников, помните? – Женщина изумленно моргнула и слегка поклонилась. Этьен продолжил: – Мсьё Марешаль, купец, силач и славный малый. Ему я тоже многим обязан.
– Очарован, мадам, – Огюстен с присущей ему куртуазностью поцеловал женщине руку.
Малышка на руках матери надула пухлые щеки и срыгнула прямо на великана. Тот неловко улыбнулся и поспешил стереть платком детскую шалость с сюртука.
Этьен подал мне руку и подвел к матери:
– А это мадемуазель Абели Мадлен Тома де Клермон-Тоннэр, которая буквально вчера спасла мне жизнь и к тому же является моей родственницей. Правда, очень дальней. Как и мадам Тэйра.
– Что-то слишком многие тебя уже спасали, не пора ли перестать лезть в неприятности и поберечь свою шкуру? – шепнула ему на ухо женщина, но так, чтобы я услышала.
– Мадам, – я сделала реверанс и искренне улыбнулась в надежде, что напряженный взгляд серых глаз матери Этьена изменится на более радушный. Та все же смотрела на меня с недоверием. Особенно на мое платье, больше уместное для приема во дворце, нежели для деревенского двора.
