Жаркое июля дыханье чувствовалось даже в самом сердце Пури. На улицах города жара превращала камни и деревянные конструкции в кипяток, а плющ на домах напротив создавал тень, за которой скрывались частично исчезшие фасады зданий. Виноградные лозы растиражировали свой узелчатый мазохизм по каменному каркасу здания, словно желая оставить последнее следа на этом месте, где уже давно не было ни души....
Нет, не так с ней что-то…
Я ужаснулась: неужели произвожу подобное впечатление? Святая Клотильда, я же искренне улыбалась, ну разве что побаивалась немного ее пристальных взглядов и все гадала, как можно было столько прожить с мужем и ничегошеньки о нем не знать. А еще, признаюсь, думала, как допустила она, чтобы чернокнижник-отец с Этьеном всякие штуки проделывал? Вот где она была в те моменты? Спала, колдуном зачарованная, или пулярку на кухне стряпала?
– Она тобой поиграется и переключится на кого-нибудь с состоянием и титулами, – продолжала предрекать матушка Этьена.
– Мама, ты сама понимаешь, что говоришь?! – вскипел он.
– Понимаю я. Дело молодое, ты не девица, гулящей не назовут. Но жениться! Это ты сглупа ляпнул, – чуть тише заговорила мадам Рашаль. – Гуляй себе и дальше, а как надоест, подберем хорошую девушку, скромную, из простых. Чтобы благодарна была. А главное, чтобы ровня!
– Я уже выбрал. И тебе придется принять Абели.
– Женишься на этой, прокляну! – сквозь зубы прошипела мадам Рашаль, будто кипяток, выплеснула на холодный металл.
– Женюсь! – стукнул кулаком по столу Этьен.
– Ах, шельмец! На мать стучать?! У отца набрался?! – взорвалась матушка. – Да я…
Она не успела ничего сказать, потому что раздался грохот, а за ним душераздирающий детский крик. Всплеск жгучей боли взвился с первого этажа с такой силой, что я едва устояла на ногах.
«Господи, дети! Случилось что-то!» – поняла я и, забыв о страхе перед Этьеновой матерью, бросилась по ступеням вниз. У входа в кухню, откуда несся громкий плач, я чуть было не столкнулась с ней лбами.
– Святые мощи! – закричала не своим голосом мадам Рашаль.
Служанка стояла над лоханью, в которой разрывался от плача обварившийся младенец. На полу возле перевернутого ведра вопила Клодин – на покрасневших ладошках и щечке вспухли волдыри.
Я растерялась: к кому первому? Но Этьен кинулся к Клодин, а потому я подхватила из лохани годовалую Жу-Жу и тотчас положила ладонь на ожоги на крошечном тельце. Не удержалась, втянула воздух сквозь зубы – больно-то как, Господи!
Где-то фоном причитала служанка:
– Мадам, не виноватая я! Бог свидетель, не виноватая! Клодин из-за сундука выскочила и мне под ноги.
– Вон отсюда, шельма! – рявкнула на служанку мадам Рашаль и отчего-то осеклась. Наверное, увидела, как раны затягиваются под моими пальцами.
Не прошло и минуты, малышка Жу-Жу притихла.
