Жаркое июля дыханье чувствовалось даже в самом сердце Пури. На улицах города жара превращала камни и деревянные конструкции в кипяток, а плющ на домах напротив создавал тень, за которой скрывались частично исчезшие фасады зданий. Виноградные лозы растиражировали свой узелчатый мазохизм по каменному каркасу здания, словно желая оставить последнее следа на этом месте, где уже давно не было ни души....
Уверен, вы изыщете способ, если разговор со мной действительно важен, – и совсем тихо, одними губами добавил: – Жду вас к полуночи у входа в сад Тюильри.
– Но граф…
Мой собеседник не дослушал, учтиво поклонился и шагнул к выходу из комнаты. У портьеры уже стояла с обиженным видом мадам д’Эдикур:
– Отчего вы покинули нас, граф? Вам не нравятся мои музыканты?
– Помилуйте, они чудесны! И я весь в вашем распоряжении, – с обезоруживающей улыбкой подал ей руку алхимик, бриллианты в перстнях сверкнули и погасли. – К тому же мне непременно нужно поговорить с вашей подругой, любезнейшей госпожой де Ментенон.
Остаток приема я провела, как на иголках. Граф удивлял публику то рассказами о путешествии на Восток, то скрученной взглядом ложкой, то глубокими познаниями в истории и искусстве. Кто-то ахал и восторгался, кто-то крутил нос и бормотал о лжи. Я же думала лишь о том, как сбежать от графини. Сейчас или позже? Уйду ли я далеко по ночному Парижу в таком наряде? Поможет ли мне алхимик или снова увильнет от ответа? Как рассказать о предстоящей встрече мадам Тэйра? Почему-то казалось, ей важно это знать.
Волнение зашкаливало, каркас парика давил на виски, корсет сжимал ребра все сильнее, духота в салоне, пропитанном запахами духов и пота, становилась невыносимой. Голова закружилась. И, когда граф Салтыков сказал с полной серьезностью:
– Через год скончается король Испании, и грядет большая война…
Я потеряла сознание.
* * *Меня привели в чувство, и графиня заторопилась домой. В карете она молчала, и это не предвещало ничего хорошего.
– Итак, Абели Мадлен, как ты посмела подвести меня?! Надо было постричь тебя в монахини, как советовала аббатиса.
– Но, мадам… – опешила я, борясь с тошнотой и слабостью.
– Как посмела ты, маленькая дрянь, огрызаться? А за мужчинами бегать в открытую? Такая же, как мать, да простит меня Господь… Нет, надо было послушать аббатису. И потом, где ты украла этот камень? – графиня сунула мне под нос огромный рубин с черной сердцевиной.
Я покрылась холодным потом:
– Отдайте! Этот рубин принадлежал моей прабабушке. Она дала его мне…
– Вздор! Даже с изъяном этот камень – целое состояние! В своей нищете ты бы его уже давно продала, голубушка! Не говоря о твоей прабабке, – прошипела мадам де Клермон. – Повторяю вопрос: у кого ты украла этот камень?
– Он мой, – я гордо вздернула подбородок: – Отдайте камень, мадам, и я навсегда покину ваш дом.
