Жаркое июля дыханье чувствовалось даже в самом сердце Пури. На улицах города жара превращала камни и деревянные конструкции в кипяток, а плющ на домах напротив создавал тень, за которой скрывались частично исчезшие фасады зданий. Виноградные лозы растиражировали свой узелчатый мазохизм по каменному каркасу здания, словно желая оставить последнее следа на этом месте, где уже давно не было ни души....
Этьен водил пальцем по моему животу и рассказывал:
– Я прокричал имя Франсетты в каждом углу дома. Как дурак, честное слово. Но ничего не произошло. Я-то думал, сейчас как вылетит привидение, как жахнет, ну или завоет хотя бы. Ничегошеньки.
– Ты ее и раньше не чувствовал, если не считать случая, когда она, как ты говоришь, «жахнула» тебя канделябром по голове, – хихикнула я.
Этьен потер затылок.
– Бёф, то была она? Чего ж ты не сказала раньше? – возмутился он. – Ага, тебе смешно…
– Надеюсь, она освободилась, – вздохнула я.
– А вообще в Перуже оказалось тихо, как в болоте, – продолжил Тити. – Я даже удивился. Сидел несколько дней у Базиля. Посылал его к нотариусу, на дом посмотреть. Мальчишкам уличным по монетке давал, чтобы разнюхали, что и как. Нет ли шпиков. А потом Софи нашел, кухарку нашу. Она устроилась к хотельеру на площади Тийоль. Так Софи кинулась мне на шею и давай плакаться, что отец уехал. Старый пройдоха ведь и с ней успевал лямуры крутить. Ты не знала? О-ля-ля! Не удивлюсь, если он и с Женевьевой развлекался, хотя она та еще лошадь.
Он тотчас получил от меня подушкой по голове. Этьен подскочил, поймал мои руки и придавил их к смятым простыням:
– Эй, то «рассказывай, рассказывай», то не даешь сосредоточиться! – он навис надо мной, взъерошенный и смешной в своей напускной серьезности: – В общем, слушай.
– Главное, что он далеко, – заметила я. – Пусть барон. Пусть с печатью. Лишь бы никогда не встречался. Тити, ну отпусти меня! Так не честно, ты слишком сильный.
– То-то, – важничал Этьен, но ослабил хватку: – Жена да убоится мужа своего.
– Пока за нос не укусит, – хихикнула я, садясь. – За нахальный галльский нос.
Этьен на всякий случай спрятал его ладонями и прогундосил:
– Кстати, твоя тетушка, Моник, в Перуж наведывалась.
– Моник! – всплеснула я руками. – Святая Клотильда! Как она?
– Нормально. Искала тебя. Я ей сказал, что ты в Париже и что ты – моя невеста. В гости звала.
– Поедем? – обрадовалась я.
– Почему бы и нет. Как-нибудь.
