Жаркое июля дыханье чувствовалось даже в самом сердце Пури. На улицах города жара превращала камни и деревянные конструкции в кипяток, а плющ на домах напротив создавал тень, за которой скрывались частично исчезшие фасады зданий. Виноградные лозы растиражировали свой узелчатый мазохизм по каменному каркасу здания, словно желая оставить последнее следа на этом месте, где уже давно не было ни души....
– Я непременно должна её наградить за исцеление!
Лекарь буркнул в ответ что-то неопределенное.
Мне было на них наплевать. Кажется, я умирала. Откуда-то сверху на меня подуло холодом, тихонько, потом чуть сильнее. В тот момент ледяная волна показалась единственно спасительной из всего, что могло было быть… Сквозь полуоткрытые глаза в полутьме занавешенных штор, под самым потолком я увидела бесформенное существо. Прозрачное, голубоватое, видимое не больше, чем пар над кипящей водой. Оно смотрело на меня. Смотрело с сочувствием.
Лекарь поднял меня на руки и понёс по коридорам, уложил куда-то.
– Держись, Абели. Всё пройдёт.
Меня продолжало колотить. Я с угасающей надеждой искала взглядом в окружающей мути то самое существо. Может, оно мне поможет. Кто-то снял с меня платье, приложил холодные, пахнущие глиной примочки к горячечному телу. У двери выросла черноволосая фигура.
– Отец, я принёс, – произнёс Этьен и вскрикнул: – Чёрт побери, что с ней такое? Она же только что кокетничала с этим остолопом…
– Не до разговоров.
– Но отец…
– Нечего пялиться. Будто голых женщин не видел! Поди прочь.
Хлопнула дверь. «Ну вот, перед смертью еще и опозорилась», – безразлично мелькнуло в голове."
"Лекарь приподнял мне голову, разжал зубы и влил горячую горькую жидкость. Затем вколол свои китайские иглы в грудь, кисти и стопы. Судороги прекратились, хотя муторный жар всё ещё жёг тело изнутри, и продолжал мучить невыносимый запах гнилья. Только теперь он шёл от меня.
– Абели, – позвал лекарь.
Я с трудом повернула к нему голову.
– Знаю, тебе плохо, Абели. Но ты сделала доброе дело!
На языке вертелись проклятия, но остатков моего сознания хватило, чтобы не высказать их вслух. Не стоит на смертном одре добавлять себе грехов. Впрочем, пересохшие, как мёртвые листья, губы, и не хотели шевелиться.
Мсьё Годфруа накрыл меня простыней и подсунул под пальцы колокольчик, привязанный к шнуру.
– Звони, если что-то понадобится. А сейчас поспи. Проснёшься здоровой.
Похоже, он сам в это не слишком верил.
Едва за ним закрылась дверь, с потолка на меня опять повеяло морозным воздухом. Медленно, как пьяная, я подняла глаза. Безликий призрак овевал голубоватым пятном поперечину кованой люстры.
– Не бойся, – прошуршало у меня в голове.
– Не боюсь, – подумала я в ответ. – Я на самом деле тебя вижу или мне чудишься?
– Я есть.
