В дремучем уголке русской глубинки, где время словно замерло, девушка сидит в старом кресле, закутавшись в лохмотья брезента. Над ней возвышается городок, его рассвет медленно начинает разжигать раны осени. Часы на стене показывают восемь — время для решений, которые могут изменить всё....
Правда, они уже не существовали, однако в тех местах еще скрывались уцелевшие «боевики».
Рен собирался вывезти свой архив за кордон, — когда придет на то время, чтобы сказать там: вот оно, подтверждение моей борьбы…
«Боевики» возвратились растерянные.
— Друже проводник, в минах вывернуты взрыватели, — переминаясь с ноги на ногу, доложили Рену.
— Заминируйте снова, — внешне спокойно распорядился проводник. — Ящики откройте, рядом поставьте канистры с бензином. Чтоб дотла сгорело все после взрыва.
«Неужели Роман предал? — росло у Рена подозрение.
Велел позвать Чуприну. Пока искали Романа, проверил пистолет, еще один сунул в задний карман брюк.
Роман влез в бункер заспанный — подняли с нар.
— Кажется, Роман, приходит нам конец, — проводник был очень встревожен. — Надо менять базу связи, курьеров — все менять, если хотим остаться живыми.
Говорил, а сам испытующе поглядывал на адъютанта.
— Нелегко это зимой, — после короткого размышления сказал Роман.
«Сказать про архив или нет? — колебался Рен. — Нет, пока не скажу».
— Вот то-то и оно… Не могут чекисты оставить нас в покое. Они даром хлеб не едят. Откуда, почему такое затишье? Будто и нет нас на белом свете. Не к добру. Значит, собираются с силами, чтоб ударить смертельно.
— Так и наши не активничают, — продолжал сомневаться Роман.
— Глянь, Романе, мени в очи, — негромко приказал Рен.
Чуприна поднял голову. Было у него в неясном свете коптилки лицо как из меди; отливала светлым литым металлом присушенная, прокаленная зимним студеным ветром кожа. Он не моргнул даже тогда, когда проводник медленно опустил руку в карман.
— Был я тебе отцом…
Рен внимательно всматривался в голубые глаза Романа, будто искал в их глубине то, что подтвердило бы его неясные сомнения, навеянные сегодняшним днем подозрения.
Роман смотрел на него без ненависти — равнодушно, чуть озабоченно.
— Помнишь слова Тараса Бульбы? И крикнул он сыну Андрею…
— Изменил Андрей Украине…
— …Крикнул сыну Андрею: я тебя породил, я тебя и убью!
— Это на вас одиночество так действует. Сидите в бункере безвылазно. Слышал я, будто в одиночку люди с ума сходят, — дерзко сказал Роман.
— Щенок! — загремел проводник.
