После долгого заграничного вояжа Самойловы вернулись домой, оживляя квартиру после трех лет пребывания за границей. Анна щелкает пальцами с тревогой, но старается скрыть волнение. Юра уехал забирать дочь Дарью. Пока он в отъезде, Анна начинает осваивать новую жизнь — непривычную для подростка перекомнатированную квартиру, где каждая комната как будто стремится завладеть ее вниманием и эмоциями....
— Что? — не расслышала Таня. — Говори громче.
Анна повторила просьбу. Она повернулась к Диме, смотрела на него с надеждой и болью — помоги, помоги мне. Протянула руки. Кто-то должен был ее сейчас поддержать, спасти от надвигающегося кошмара. Все равно кто — Дима, черт лысый, любой человек, — только бы почувствовать поддержку. Дима отвернулся.
Ирина, в черном траурном платье, худенькая и стройная, как школьница, и как школьница-отличница уверенная в своем абсолютном надо всеми превосходстве, вошла вместе с Таней в комнату.
— Ты-ы-ы, — зубы Анны отбивали дробь, подбородок мелко дрожал, — ты-ы-ы отравила Юру су-су-сурьмой?
— Я сделала то, что обязана была сделать ради него. — Ирина гордо, по-птичьи, задрала голову и посмотрела на всех по очереди.
Маленькая злая черная птичка, с хищным клювом и глазками-пуговицами.
— Кто это? — быстро спросил Сусликов у Татьяны.
— Она ухаживала за Юрой, — машинально ответила Таня.
Дрожь у Анны прошла. Мысли, картины, страхи, которые в бешеном ритме испорченного киноаппарата крутились у нее в голове, стали тормозить, замедляться, пока не потекли еле-еле.
— Зачем? — Анна с трудом разомкнула губы. — Зачем ты это сделала? Как ты могла?
— Я любила его. Я единственный человек на свете, который любил его. — Ирину прорвало. Сейчас она все скажет, бросит правду в лицо негодяям. — Он был никому не нужен, кроме меня. А ты хотела забрать его, выгнать меня, чтобы он погиб. Ты гадкая, мелкая, похотливая сучка! Твои мерзкие дети — нет, они не его дети! Он мой ребенок! И мой муж! Я уйду вместе с ним.
Анна не слышала конца ее речи. Анна никогда не падала в обмороки и не теряла сознания. Она и сейчас не потеряла сознания — оно ее потеряло.
Она очнулась на кровати в комнате Луизы Ивановны. Галина Ивановна держала у ее носа ватку с нашатырем.
— Пришла в себя? Вот и ладно! А ты отдохни. Таня с детьми, а милиционер эту выдру увез. Может, поешь? Водички тебе дать? Нет? А чего ты хочешь, девочка?"
"Она хотела умереть. Забыть! Она не могла охватить ужас всего происшедшего и не могла отстраниться от него. Упреки самой себе превращались в каменную плиту, которая придавливала ее к земле. Сознание едва пульсировало под этой плитой, и каждый толчок пульса отзывался болью.
