Еще вчера утром я была обыкновенной женщиной и не участвовала в смертях, убийствах и покушениях. Сейчас – я в центре какой-то гигантской интриги…
– Не преувеличивай. Никакой интриги нет.
– Лейтенант Шустов другого мнения.
– Твой лейтенант – козел и садист. Я тебе говорю со всей откровенностью. В отличие от тебя я знаю мужчин.
– Меня не интересуют мужчины, – сказала Лидочка. – Мне была нужна шкатулка.
– Лида, я должна тебе сказать, что у тебя типичная вязкость сознания. Для тебя шкатулка важнее человеческих судеб. Стоит твоя шкатулка у Алены. И всегда стояла. Ее Аленке бабка Маргарита отдала. Но я не хотела говорить при старухе…
– При Татьяне Иосифовне. Она жадная, как Гобсек. Если бы я при ней сказала, что шкатулка стоит у Алены на комоде, она бы бросилась получать ее через суд. Все же карельская береза!
– Но ты внутрь заглядывала?
– К сожалению для тебя – заглядывала. И знаю, что шкатулка пустая, как космос. В ней Аленка хранила свои старые пуговицы. Килограмм пуговиц.
– А где же вещи? Дневники? Ты не знаешь?
– Подумай, с чего бы мне спрашивать у Аленки про твои бумаги? Откуда мне знать, что шкатулка не всегда была пустой? Может быть, и Аленка этого не знала. Стоит шкатулка, как всю жизнь стояла, а бебехи из нее еще до войны выкинули.
Лидочка не нашлась, что сказать: Соня была права.
– Я тебе хотела сказать об этом, а потом подумала – ты же все равно будешь Аленке звонить, пускай она тебе сама скажет. Какое мне дело до чужих шкатулок?
– Жалко, – сказала Лидочка.
– Жалко, – поняла ее Соня. – А мне в тысячу раз жальче. Тебе ведь жалко, что Аленка не сможет рассказать тебе про тетрадки, а мне ее как человека жалко. У нее, конечно, были недостатки, но она притом – моя лучшая подруга. А может, и единственная.
– А при чем тут мерзавец?
Соня налила еще коньяку.
– Извини, – сказала она, – но я постепенно у тебя отогрелась. И физически, и душевно. Ничего, что я твое время отнимаю?
– Тогда я расскажу тебе грустную историю жизни моей подруги Алены Флотской.
Наверное, эта формула и даже подзаголовок рассказа уже давно созрели под выпуклым лбом Сони. Лидочка наблюдала за интересным феноменом, как у нее на глазах ужас перед лицезрением смерти и горе от гибели подруги сменялись ощущением участия в важном событии, важном ее собственной ролью в нем, то есть отравилась не просто Алена, а отравилась Подруга Сони.
И, как бы подтверждая мысль Лидочки, Соня заметила:
– Ей уже все равно, а нам, живым, нести бремя.
