В столе заходит молодой человек с кухни, в руках — жареный кусок мяса. Несмотря на начавшийся ужин, она продолжает нерешительно говорить, взгляд проникновенно оценивая его решение остаться. Передо столом лежит гарнир из спаржи, хотя герой не любит этот продукт, но старается принять и даже полюбить то, что она готовит....
Отличное увлечение, но мелкие детали валяются и на столе, и под столом, и даже в кровати под подушкой.
— Ты мне сама сказала, что все выбросишь!
— Сказала, но ничего не трогала. Мы же договорились, что ты сам с этим разберешься.
— Я же просил! Моя мама никогда бы так не сделала! — зло бросает он, а я ошеломленно замолкаю, не зная, что ответить.
Никита молча уводит мальчишку в детскую. Макс плачет, уверенный, что игрушку выбросили, папа ходит по квартире, заглядывая во все углы. Через несколько минут все выглядит так, словно мы снова затеяли ремонт.
— Макс! — Аринка замирает на пороге, пряча руку за спиной. — Ты дурак! На свое чудовище! Это у тебя чудовище, а моя кукла красивая! — кричит она, кидает на пол монстрика, и упавшая игрушка разлетается на отдельные детальки.
— Вот и нашелся монстр, — вздыхаю я.
Никита интересуется ужином. Обещая разогреть, иду на кухню, оставляя отца и сына наедине.
— Не плачь, — шепчет Ариша и берет меня за руку.
Я не плачу. Но откуда она знает, что мне хочется разреветься?
— Это ты взяла его игрушку? Зачем?
Ариша медлит, не решаясь признаваться, но все-таки говорит:
— Хотела, чтобы он тоже поплакал и не обзывался на мою куклу.
— Вот видишь. Ты хотела насолить ему, а поругал он меня.
— Я ничего не солила.
— Так говорят. Насолить. Сделать плохо.
Малышка мотает головой:
— Я не хотела, чтобы он ругался на тебя.
— Я знаю. Просто, когда следующий раз ты захочешь проучить брата, сначала посоветуйся со мной.
Ариша снова кивает головой и уходит к себе.
Разогретый ужин снова остыл, а Никиты все нет. Беседует с Максом. Не знаю уж, даст ли это свои плоды, у меня в голове вообще нет мыслей, не могу прийти в себя после его слов. Значит, я ему не мама. Возможно, он никогда меня не примет. Он помнит свою родную мать, и она для него единственная.
Стоя в раздумьях у окна и вытирая слезы, которые все-таки прорвались сквозь мое железобетонное самообладание, вдруг четко ощущаю чье-то присутствие.
— Прости, пожалуйста, я не хотел тебя обидеть, — наконец говорит он.
— Я не обижаюсь. Я немного расстроена, но не обижаюсь. — Крепко обнимаю его, и Макс, босой, уже одетый в пижаму, ответно прижимается ко мне, задерживаясь в объятиях чуть дольше, чем обычно.
Может, я ему не настоящая мама.
