В Вальсе под дождём описаны судьбы разрозненных людей: отдающиеся вспышкам войны, доносящиеся похороны и эшелоны. Здесь простор и холод — где-то высоко накатанные рельсы гудят безвыходной жизнью. Сюжеты переплетаются, как капли воды на ветру: отставные солдаты ходят под дождём, погоревшие люди кочуют по стране, и даже тот, кто считался обычным мирным жителем, обнаруживает в себе потаённое задорное сердце....
— Он тридцать первого декабря родился, аккурат под Новый год. Нет чтобы денёк подождать.
— Двадцать три года твоему сыну, мужчина уже, — веско сказал старик, и женщина враз притихла, изредка всхлипывая. — Плакать начнём, когда восемнадцатилетних призывать станут.
— А мы добровольцами пойдём! — запальчиво перебил его веснушчатый паренёк в белой футболке. — Хоть нам и не хватает лет, но по подвалам отсиживаться не будем. А то, глядишь, и война закончится!
Я посмотрела на паренька с уважением, потому что тоже шла в школу с намерением спросить, как пробраться на фронт.
— Хватит войны на вас, ребятки, — тяжело вздохнул старик. — Слыхали небось, что вместе с Германией войну нам объявили Италия и Румыния? Помяните моё слово, скоро и вся Европа подтянется. Уж мы-то знаем, что эта шелупонь перед Гитлером быстро прогнётся. — Он улыбнулся пареньку: — А ты, брат, правильно рассуждаешь, по-нашему, по-русски. Я тоже в ополчение пойду, дома не останусь, коли страна в опасности. Первую мировую сдюжили, Гражданскую пережили и тут не отступим.
— Но почему молчит Сталин? — негромко спросила молодая женщина. Она держала на руках девочку, а та теребила маму за воротник. — Уже сутки прошли с начала войны, Молотов выступил. Говорят, в церквах зачитали послание митрополита Сергия, а Сталин молчит. Может, его уже и в Москве нет? — Лицо женщины приняло испуганное выражение, и она шёпотом докончила фразу: — А вдруг он заболел?
От ответного молчания женщина заторопилась и боком выбралась из скопления людей — обсуждать Сталина представлялось опасным.
Утреннее солнце так же, как вчера, щедро заливало улицы тёплым светом. Я заметила начерченную на асфальте сетку игры в классики и поняла, что сейчас заплачу от того, что ещё вчера утром могла смеяться, шутливо прыгать на одной ножке и пить в парке клюквенное ситро за три копейки. А сегодня — война и мужчин призывают на фронт. Папа! Мой папа — тысяча девятьсот пятого года рождения! Меня пронзила мысль, что я могу вернуться домой, а папа уже уйдёт воевать!
Я протолкнулась между двух женщин, беспрестанно бормоча извинения:
— Пропустите, пожалуйста, мне срочно надо домой!
Сломя голову я понеслась на Авиамоторную.
