В Вальсе под дождём описаны судьбы разрозненных людей: отдающиеся вспышкам войны, доносящиеся похороны и эшелоны. Здесь простор и холод — где-то высоко накатанные рельсы гудят безвыходной жизнью. Сюжеты переплетаются, как капли воды на ветру: отставные солдаты ходят под дождём, погоревшие люди кочуют по стране, и даже тот, кто считался обычным мирным жителем, обнаруживает в себе потаённое задорное сердце....
Легко сказать, но трудно решиться! Под привычное гудение станка мысли в голове вращались, как шестерёнки, зацепляясь одна за другую. Сначала я хотела напрочь отказаться от плана Гусева и идти навстречу опасности, как ходят в атаку на врага. Но переменила решение, когда несколько раз мимо меня прошествовала Липкина, якобы за отливками.
Выглянув в проход, я увидела, что около её станка стоит полная тележка с брусками отливок, и подсобник Семён подкатывает к их сектору ещё одну. Глаза Липкиной чуть дольше, чем следовало, остановились на моём лице, и я поняла, что она пытается угадать, знаю я про её донос или нет.
Я опустила вниз рукоятку рубильника:
— У тебя дело ко мне, Липа?
Не ожидавшая вопроса Липкина покраснела и метнула взгляд в сторону, на Савельича. Тот, не поднимая головы, менял тупой резец на новый. Липкина смешалась:
— Нет, с чего ты взяла. Я к учётчице ходила. Хотела спросить, сколько мне осталось до нормы.
— Ты что, не помнишь свою норму?
— Почему, помню. Просто хотела уточнить.
— Понятия не имею. Пробегал где-то здесь.
Я включила рубильник и посмотрела на Липкину.
— Некогда прохлаждаться, если фронт ждёт снаряды.
* * *«Матвей, каждый раз, садясь тебе за письмо, я долго думаю над начальными строками. Вроде бы новостей и много, а начинаешь писать — получаются всего две строчки. Начну с салюта. Первый салют прозвучал 5 августа, когда освободили Орёл и Белгород. Ровно в двенадцать ночи, как только Левитан дочитал приказ товарища Сталина, грянули пушки.
Ты не представляешь, какое ликование творилось на улицах: люди плакали, обнимались, пели. А я подумала, что этот салют подарил нам ты, и папа, и все те, кто сейчас воюет или погиб.
В Москве потихоньку начинается уборочная страда. Утром я шла мимо Пионерских прудов (старушки их до сих пор называют Патриаршими) и видела, как женщины дёргают с грядок морковку. Одна их них, заметив мой взгляд, обтёрла морковку рабочей рукавицей и протянула мне: “Угощайся, не морковь, а чистый сахар”.
"Наверное, я пишу глупости про огороды, в то время как ты находишься на передовой. Но я помню, как мы с девушками ловили каждую весточку из тыла, а счастливицы пересказывали её другим.
