В Вальсе под дождём описаны судьбы разрозненных людей: отдающиеся вспышкам войны, доносящиеся похороны и эшелоны. Здесь простор и холод — где-то высоко накатанные рельсы гудят безвыходной жизнью. Сюжеты переплетаются, как капли воды на ветру: отставные солдаты ходят под дождём, погоревшие люди кочуют по стране, и даже тот, кто считался обычным мирным жителем, обнаруживает в себе потаённое задорное сердце....
И то, что пальцы у мамы красные, распухшие, он тоже заметил.
— Узнаешь, конечно, узнаешь, — невнятно пробормотала мама. Она вдруг резким движением откинула волосы со лба и выкрикнула: — Замуж Тонька выходит. В субботу свадьба.
— Замуж? В субботу? — Он не заметил, что несколько раз повторяет одно и то же, не в силах вникнуть в смысл слов. — Она же мне письма писала! Не может быть, ты что-то путаешь!
— Напутаешь тут, коли весь двор в гости зван. Колька Евграфов сам лично всех обошёл ради уважения.
— А при чём здесь Евграфов? — не понял Моторин. — Тонькин брат — Федяха.
— Брат Федяха, а Колька Евграфов, твой дружок закадычный, — жених, чтоб ему пусто было! Вишь, в армию его не взяли, потому что слабогрудый, а он на заводе мастером заделался. Ходит с портфелем, на митингах речи говорит, а недавно в Кремле был, и сам товарищ Калинин ему руку жал.
От слов матери Моторину показалось, что у него в мозгу разорвалась граната «лимонка». Внезапно стало темно, жарко, и по груди снизу вверх поднялась огненная волна, затопившая его с головы до пяток.
— Неправда, мама! Скажи, что ты пошутила!
Он спросил просто так, оттягивая момент, когда придётся осознать неизбежное.
— Вот те крест!
Мама истово закрестилась, мелко-мелко всхлипывая, и её глаза набухли слезами.
Несколько мгновений Моторин сидел выпрямившись, словно сухая жердь, и чувствуя, как по телу прокатывается шар свинцовой ненависти. Ненависть билась внутри, клокотала, просилась наружу, и он то сжимал, то разжимал кулаки, а потом схватил с гвоздя на стене подвернувшуюся под руку верёвку и рванул во двор.
— Саша, Саша, стой! Куда?! — бросилась за ним мама, неловко хватая за подол рубахи. — Сынок, не ходи!
Она зацепилась за рукомойник в коридоре. Звякнуло и покатилось по полу пустое ведро. Хлопали двери, из комнат выглядывали соседи.
Материнский крик гулким колоколом бился о стены:
— Не пущу! Не ходи к ней, Саша! Не бери греха на душу!
На улице метель кинула в лицо горсть снега.
— Сынок!!! Оставь её! — азбукой Морзе прорывался сквозь метель голос матери."
"Размахнувшись, Моторин что есть силы хлестанул верёвкой по стволу берёзы под окном. Он бил, бил, бил, и дерево под его ударами тряслось и стонало.
— Ненавижу! Будьте вы прокляты!
* * *Меня разбудило негромкое тиканье будильника.
