В черной одиночестве Ви О’Нил схватывает черные шелковые носки для предстоящего шикарного ужина. Однако его страстное желание и хрупкость эмоций неожиданно рушат все планы в страсти, заставляя чувствовать себя на грани бесконечной слезы любви и огненного азарта.
Не заставляй меня уйти.
Глава 49
Рейдж ворвался в дом и стянул себя плащ, пробегая через фойе и поднимаясь по лестнице. Попав в спальню, он сорвал с руки часы и быстро переоделся в белую шелковую рубашку и брюки. Взяв с верхней полки шкафа лакированную коробочку, он прошел в центр комнаты и опустился на колени. Он открыл крышку и достал нить черных жемчужин. Надел ожерелье на шею.
Он сел, положив ладони на бедра, и закрыл глаза.
Дыхание замедлялось, он погружался в себя, пока мускулы полностью не расслабились, перенося вес тела на кости.
Жемчужины потеплели.
Открыв глаза, он понял, что находится во внутреннем дворике, отделанном белым мрамором. Фонтан здесь работал превосходно: вода искрилась, поднимаясь мощной струей вверх и опускаясь обратно в раковину. В углу росло белое цветущее дерево, на его ветвях выводили трели певчие птицы — единственные сполохи цвета в белом великолепии.
— Чем я обязана такому удовольствию? — Позади него раздался голос Девы-Летописецы. — Ты, определенно, пришел не из-за своего чудовища. Насколько я понимаю, проклятье будет иметь силу еще какое-то время.
Рейдж остался сидеть на коленях со склоненной головой. Язык онемел. Он понял, что не представляет, с чего начать.
— Тишина, — прошептала Дева-Летописеца. — Необычно для тебя.
— Я с большой осторожностью подбираю слова.
— Мудро, воин. Очень мудро. Учитывая то, зачем ты пришел сюда.
— Вы знаете?
— Никаких вопросов, — отрезала она. — Я, правда, устала говорить об этом Братству. Возможно, по возвращении ты напомнишь об этикете и другим воинам.
— Прошу простить меня.
Он увидел край ее черного одеяния.
— Подними голову, воин. Посмотри на меня.
Он глубоко вздохнул и повиновался.
— Ты так страдаешь, — мягко сказала она. — Я чувствую тяжесть твоих мучений.
— Мое сердце кровоточит.
— Из-за твоей женщины-человека.
Он кивнул.
— Я бы попросил вас спасти ее, если вы не сочтете это за оскорбление.
Дева-Летописеца отвернулась от него. Потом поплыла над белым мрамором, облетая внутренний дворик.
Он понятия не имел, о чем она думала. И рассматривала ли она вообще его просьбу. Все что он знал наверняка: она либо решила немного поразмяться, либо уходила от него.
— Этого я бы не сделала, — сказала она, прочитав его мысли. — Несмотря на наши разногласия, я бы не покинула тебя таким образом.
