Вето на девочку описывает атмосферу грусти и непреодолимой скрытой вины, где саксофон играет вдали, как символ того, что внутри героини все кипит. Жизнь героини становится невыносимой, но решительность – это единственное, что помогает выжить и найти силы уйти из дома. Параллельно ее подруга Катя сочувствует и делится своим мнением о том, как жизнь разворачивается вокруг нее, придавая ей новые поводы для отчаяния....
– А вы бы как поступили на моем месте? – строгим взглядом пробегаюсь по трем мрачным лицам. На каждом из них постепенно появляются кривые усмешки. И наверняка каждый из них думает о своем. У отца семейства взгляд становится чуть замыленный. О ком он думает, о первой или о второй жене, сказать трудно. Губы старшего из братьев трогает легкая самодовольная улыбка. Там, видимо, все обошлось без траблов. А вот на лице у Никиты лишь на секунду мелькает зверская гримаса.
По ней и узнаю. Это тот самый городской пацан, который подкатывал к телке Тавлея.
Твою ж мать!
Сколько лет я мечтал встретить этого козлика и навалять ему… А тут оказывается, почти родственник. Плечо ноет от тупой, чуть надсадной боли. Видимо, мой организм требует сатисфакции. Куда там! Придется терпеть. Ради Насти я на все готов.
– Достань стаканы, – обращается Вадим Ильич к младшему сыну. Тот вздрагивает, отмахиваясь от воспоминаний.
– Мы вот так все простим, папа? – рычит негодующе. – Этот тип взял мою Яну в заложники.
– А ты мне ключицу выбил, – бросаю, ощерившись. – Я искал тебя. Твое счастье, что не нашел.
Одутловатые пальцы тестя подхватывают бутылку. Лихо скручивают крышку. А настороженные серьезные глаза уже устремлены на сына.
– О чем речь, Никита?
– Да это по молодости войнушка была, – улыбаюсь я, всеми силами желая разрядить обстановку. – Знаете, из серии «погнали наши городских»."
"– Ничего вы нас не гнали, – бурчит недовольно Никита. – Наоборот…
– Это когда тебе палец сломали? И я тебя с ложки кормил? – живо интересуется старший брат, поднимаясь с места.
– Когда это было? – ошарашенно интересуется тесть.
– Летом. После девятого класса, – произносит нехотя Никита.
– Понятно, – отрезает тесть, видимо, считая такое объяснение исчерпывающим.
«Кажется, тогда умерла его первая жена, – мысленно сверяюсь с досье. – И у сына слетела крыша. Надо было быть полным идиотом, чтобы увести у Тавлея девчонку».
Вадим Ильич неспешно разливает коньяк.
– Ну, за мир, ребята, – поднимается, взяв стакан, где плещется жидкость цвета охры.
«Только бы не чай!» – молюсь мысленно.
И, подхватив стакан, тянусь чокаться. Оба Настиных братья повторяют за мной каждое движение.
– Добро пожаловать в семью, – заявляет старший Макаров, когда наши стаканы соприкасаются друг с другом и раздается мелодичный звон.
– Спасибо, – киваю я.
