Дождь падал как слезы на гроб Фабрицио Моранте, а Джина stood под зонтом, опустив голову и держа десять белых калл — цвета его любимой рубашки. Черная вуаль скрывала ее лицо от свидетелей, но горькие слезы все равно падали на розовые лепестки. Это было не просто прощание - оно описывало невыносимую боль и нереализованное счастье в Вечной ночи любви....
— А кто это? Почему, собственно, я должна о нем знать? Заслужил ли этот… Бунин, который давным-давно умер где-то в другой стране, чтобы я тратила на него свое драгоценное время? Вы можете честно ответить мне на этот вопрос, профессор Горанов?
Даже по мимолетному взгляду на Надин Делиль Джина поняла — кузина уже жалеет, что напомнила ей про семинар. Впрочем, от такого наглого ответа многих трепещущих перед язвительным профессором студиозов чуть удар не хватил. Какое же это удовольствие — говорить то, что думаешь, не ощущая волнения или страха! Но мало кому хватит смелости это удовольствие испытать.
Она беззастенчиво разглядывала мужчину, с интересом ожидая его ответа. Выгонит ее из аудитории или примется, брызжа слюной, доказывать, что этот… Бунин — какой-нибудь великий поэт или прозаик? В любом случае, скорее всего, Горанов взбешен — до этого ни один студиоз не решался и слова ему поперек молвить, не то, что высказать прямое неуважение к его предмету, а, значит, и к нему самому.
Но литературный профессор изумил.
— Это имя кажется вам нелепым, не так ли? Какой-то Бунин — смешная, чуждая вашему уху фамилия… — Торстон Горанов подался вперед, и во взгляде его было столько презрения, что это, к ее собственному удивлению, ощутимо укололо Джин.
— Знаете, мисс Моранте, а ведь я совершил ошибку. Вызывая вас к доске, я не учел, что имя Бунина, так же, как и сам величайший русский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе, так же, как и его потрясающее творчество лежит совершенно в иной от вас плоскости.
"Аудитория испуганно ахнула, а Джина не сдержала удивленной усмешки, потому что это было уже интересно.
Вообще-то неуд, выставленный Торстоном Горановым был подобен смертному приговору, ибо исправление его требовало титанических усилий.
