Дождь падал как слезы на гроб Фабрицио Моранте, а Джина stood под зонтом, опустив голову и держа десять белых калл — цвета его любимой рубашки. Черная вуаль скрывала ее лицо от свидетелей, но горькие слезы все равно падали на розовые лепестки. Это было не просто прощание - оно описывало невыносимую боль и нереализованное счастье в Вечной ночи любви....
Это было волнующе-противно — его прикосновения, пальцы и выражение глаз. Он знает, что она не испытывает к нему ответного чувства, или… Или она пытается обмануть не только Вацлава, но и себя.
Неважно! Все это уже совершенно неважно! Слова, которые она прочитала на экране протянутого курьером планшета, горят у Джины внутри. Горят, и ни за что не позволят смириться — все это время она думала, что Леоне предали ее, оставив в полном одиночестве, но это оказалось полной ерундой!
Небеса, как же здорово осознавать, что она не одна! И пусть Элизабет далеко, но чувство, будто ее теплая рука появилась из ниоткуда и крепко сжала руку Джин, не отпускает.
Где-то очень-очень далеко, в нормальном мире дочке Лиз уже десять месяцев. Интересно, покрестила она малышку или еще нет? Джина так хотела стать крестной…
Погруженная в грустные, но светлые мысли, Джин понесла гостям кроличье конфи, которое пестунья Ганна велела ей подавать по-ресторанному, в тарелке с толстым дном, плотно прикрытой блестящей полукруглой крышкой со смешно торчащей шишечкой-ручкой сверху.
To, что произошло следом, стало для нее полной неожиданностью. Ловко подняв хромированный клош, Джина отпрянула. В нос сразу же шибанул тошнотворно- сладкий запах тухлого мяса. Вместо аппетитного, несказанно-нежного и нежирного мяса перед Вацлавом Кнедлом на белой тарелке лежала полусгнившая кроличья голова. Маленькие жирненькие беловатые личинки с черными головками деловито копошились в полупустых глазницах, лезли из ноздрей и открытой пасти, полной оскаленных желтых зубов.
Почти одновременно с этим раздались брезгливые и возмущенные возгласы гостей — каждый, кто успел поднять крышку, получил в клоше свою часть от полуразложившейся тушки. У кого-то это были лапы, у кого-то филейная часть, у кого-то сердце и легкие, а бородатый комиссар Сбышек — большую порцию осклизлых сизых кишок, по которым ползали уже даже не личинки, а самые настоящие длинные коричневатые черви.
— Расстрелять! — хрипло каркнул бородатый, отскакивая от стола вместе со стулом.
— Расстрелять тупую сучку за то, что осмелилась на такую шутку с комиссарами республики Догма! Расстрелять прямо сейчас, но перед этим заставить ее сожрать этот полусгнивший труп кролика вместе со всеми его червями! Грязной шалаве — грязную смерть!
— Везет вам, комиссар Кнедл, на чернавок, — усмехнулся его сосед. — Прошлая в Лилейной Угрозе состояла, эта — тухлятину к столу подает.
— А может, она тоже из Угрозы? — вставил кто-то особо умный.
