Дождь падал как слезы на гроб Фабрицио Моранте, а Джина stood под зонтом, опустив голову и держа десять белых калл — цвета его любимой рубашки. Черная вуаль скрывала ее лицо от свидетелей, но горькие слезы все равно падали на розовые лепестки. Это было не просто прощание - оно описывало невыносимую боль и нереализованное счастье в Вечной ночи любви....
В сгущающихся сумерках по торжественным пустым залам, по мраморному полотну бесчисленных ступеней, по паутине гулких коридоров конвой вел Джин куда-то вверх. И вот она уже, подталкиваемая дулом автомата, ступает в огромную округлую ротонду, расположенную под самым куполом Капитолия.
Мрамор и фрески, картины величайших художников и роскошная люстра, гранитная чаша для купания, установленная прямо здесь, пурпур и золото… Когда Вацлав говорил о роскоши, Джин и в голову прийти не могло, что он имел ввиду варварскую роскошь последних императоров древнего Рима.
А в центре всего этого безумия на самом настоящем золотом троне восседал сам Пий. Вот только никак не тянул он на того скромного пенсионера в шерстяной кофте. И близко нет. Был он облачен в шикарную пурпурную тогу, пышно обмотанную вокруг тела, являя миру обнаженное правое плечо и часть старческой груди, обильно покрытой седыми волосами. В довершение образа на голове его сиял венец из золотых листьев лавра."
"Наверное, Джина рассмеялась в голос над чужими больными амбициями, если не одно дикое, жуткое обстоятельство.
— На колени перед верховным комиссаром, юбка! — один из конвоиров пихнул Джин в спину.
Она могла заартачиться, но тогда, наверное, все закончится слишком быстро. Поэтому Джин подчинилась, стараясь сохранять спокойный, отстраненный вид, чтобы верховный не видел, насколько ей страшно. Страх жертвы еще больше заводит садиста.
— Пестунья Магда сообщила интереснейшую новость, — проговорил Пий, и под его пристальным взглядом ей захотелось закричать от ужаса.
— Я солгала, отец, — Джина смиренно опустила голову, подумав, что это нелепое обращение к чудовищу придаст разговору душевности. — Пестунья Магда хотела казнить одну девушку, и мне стало ее жаль. Я понимаю, что моя ложь ужасна и полагаюсь лишь на ваше милосердие.
