Дождь падал как слезы на гроб Фабрицио Моранте, а Джина stood под зонтом, опустив голову и держа десять белых калл — цвета его любимой рубашки. Черная вуаль скрывала ее лицо от свидетелей, но горькие слезы все равно падали на розовые лепестки. Это было не просто прощание - оно описывало невыносимую боль и нереализованное счастье в Вечной ночи любви....
— Да кто ты такой, чтобы грозить мне? Мне, который тебя создал… Все это создал! Только поганый шакал кусает руку, которая его кормила! И ради кого, скажи, ради кого, сынок? Ради какой-то вампирской шлюхи! Я понимаю тебя, Вацлав, понимаю, ты молод и горяч, я сам таким был когда-то… Я понимаю — она красива, сладка, твоя кровь кипит, но… Эта кровососка никогда тебя не полюбит, никогда не сможет оценить всю силу и глубину твоего характера и ответить на твое чувство, мальчик мой. Мало настрадался из-за нее? Она тебе добавит! Такие женщины приносят одно только горе, одну только боль, вдребезги разбивают мужские сердца, судьбы, жизни… Послушай своего старого, мудрого дядю — оставь кровососку мне и я смогу потушить ее дьявольский роковой огонь.
— Твоя забота обо мне, дядя, как всегда, не знает границ, — криво усмехнулся Вацлав. — И все же я оставляю за собой право решить, что мне делать с этой любовью. Если бы ты коснулся ее хоть пальцем, то уже лежал на своем троне с перерезанной глоткой…
— Дядю, родного дядю готов убить ради какой-то швали? — схватился за сердце Пий.
— Без единого колебания, представь себе, — перебил Вацлав и негромко добавил, глядя на Джин. — Да, я люблю ее. Полюбил, как только увидел, с первого взгляда и до последнего вздоха она пребудет во мне. Пусть даже небеса рассудили так, что она никогда меня не полюбит… Ты говоришь, что понимаешь меня, но ты не знаешь, что это такое — любить женщину по-настоящему, любить, а не унижать, развращать, насиловать, пытать, убивать… Догма — самое отвратительное, что есть на этом свете, один из филиалов ада на земле и, буду честным, дядя, она до чертиков мне надоела… Как надоело трахать двух подсунутых тобой под меня нелюбимых женщин, считающих, что так и должно быть.
— Все… — Пия подвел голос. — Все, чего я хотел — создать рай для достойных. И мне бесконечно больно осознавать, что мой собственный горячо любимый племянник оказался недостоин рая и предал своего учителя и покровителя.
