Дождь падал как слезы на гроб Фабрицио Моранте, а Джина stood под зонтом, опустив голову и держа десять белых калл — цвета его любимой рубашки. Черная вуаль скрывала ее лицо от свидетелей, но горькие слезы все равно падали на розовые лепестки. Это было не просто прощание - оно описывало невыносимую боль и нереализованное счастье в Вечной ночи любви....
Но ты прекрасно знаешь, что Догма делает с такими, как ты, — как будто через силу проговорил верховный комиссар и скомандовал солдатам уже совсем другим, твердым и холодным голосом. — Я приказываю вам расстрелять полномочного комиссара и его шлюху! Приказ привести в исполнение немедленно!
Но, совсем как полдня назад на площадке перед Сортировочным центром девушки в разноцветных пелеринках безмолвно стояли под редкими снежинками, сейчас в этой ротонде, в самом сердце Капитолия никто из суровых мужчин с автоматами не сдвинулся с места, чтобы выполнить приказ верховного комиссара.
— И, возможно, для тебя это станет открытием, дядя, но надоело это не только мне, — проговорил Вацлав.
— Что? — Пий оборачивался в разные стороны, как будто не знал, с какой стороны ждать нападения. — Заговор? Мятеж? Жалкая кучка идиотов! Вы не мужчины, раз пожалели их! Вы — бабы, вы нечем не отличаетесь от этих глупых мокрощелок, несмотря на то, что господь дал вам члены! Вы не посмеете тронуть своего верховного комиссара, даже на это у вас яиц не хватит!
— В этом ты прав, — Вацлав Кнедл скпонил голову.
— Ты сдал меня, щенок… — потрясенно вымолвил Пий, поднимая голову к конусообразному потолку ротонды, и то же самое сделали рабыни в намордниках и ошейниках, на протяжении всего разговора испуганно жмущиеся к его ногам.
— Террористами здесь были мы, — сказал Вацлав.
И вдруг одно из стекол великолепного потолка ротонды разлетелось вдребезги, а в следующий миг верховный комиссар республики Догма рухнул на мраморный пол с аккуратной дырочкой в виске. В ту же секунду в недрах здания раздался какой-то странный глухой хлопок, и стекла потолка полетели вниз, прямо на людей.
Пристегнутые к запястьям Пия рабыни заверещали, завизжали, рванувшись в разные стороны, но убежать они не могли, так как каждый ошейник был пристегнут персональным ключом. Шлейки перепутались, отчего в пронзительных звуках разбивающихся о мраморные плиты стекол привязанные к трупу старика девушки закричали еще отчаяннее и еще страшнее.
Бросив на Джину один-единственный взгляд, Вацлав бросился к ним.
