Дождь падал как слезы на гроб Фабрицио Моранте, а Джина stood под зонтом, опустив голову и держа десять белых калл — цвета его любимой рубашки. Черная вуаль скрывала ее лицо от свидетелей, но горькие слезы все равно падали на розовые лепестки. Это было не просто прощание - оно описывало невыносимую боль и нереализованное счастье в Вечной ночи любви....
Как распорядились судьбами комиссара и утробы Джин так и не услышала, потому что разговор перешел на другое. Она почувствовала напряжение, сразу же сгустившееся в гостиной, услышала слова «террористы, сопротивление режиму, обыски, диверсия» и потом, на грани слышимости уловила странное сочетание «Лилейная Угроза».
После этого дверь захлопнулась, и вход в гостиную для Джины был заказан.
Джина не сразу поняла, что дни, наполненные непривычной и унизительной работой, были для нее благом, в отличие от вечеров. Ровно в шесть часов вечера чернавка должна была удалиться в свою комнату и сидеть там тише воды ниже травы, если, конечно, она зачем-то не понадобится господину мужчине.
Кровать, стул, стол и шкаф, в одной половине которого висели черные платья, а в другой серые фартуки — вся обстановка ее узкой комнаты на втором этаже. А еще тут была маленькая лампочка, которая загоралась красным светом, если в мужской половине хозяин дома нажимал кнопку вызова прислуги.
Ее вечера были ужасными. Джин тонула в них. Почитать книгу, посмотреть фильм, полазить в Интернете — думала ли она, что когда-то лишится этих, казалось бы, таких привычных вещей? Думала ли, что будет лежать на жесткой кровати, безотрывно глядя на лампочку — единственный привлекающий внимание предмет в этой комнате, так похожей на тюремную камеру.
И думала ли она, что однажды вечером эта лампочка загорится?
Загорится в первый за все время пребывания ее в этом доме раз…
Мигнула трижды — значит, он зовет из своего кабинета.
Нехорошо. Тревожно — что комиссару может от нее понадобится в такое позднее время? Страшно, но… Но зато она может выйти из этих опостылевших давящих стен, из пустого, утомительного ничегонеделанья, от которого, оказывается, устаешь сильнее, чем от натирания всех зеркальных поверхностей в гостиной.
Медленно Джин идет по темным коридорам и, крадучись, ступает на мужскую половину дома, нарушив сразу два запрета Магды.
Нельзя выходить из своей комнаты после шести вечера.
Нельзя находиться на мужской половине дома.
Все-таки пестуньям каким-то чудодейственным образом удается вбить идиотские догмы этой республики юбкам в головы — как иначе объяснить, что Джина ощущает себя опасной преступницей.
Около его кабинета она на мгновение замирает.
У них ничего не выйдет! Она не глупая юбка, не служанка Вацлава Кнедла, и никогда ею не станет! Она — Джина Моранте, и им ее не сломать!
«Не сломать!» — как заклинание прошептала она и толкнула дверь.
ГЛАВА 11.
