Дождь падал как слезы на гроб Фабрицио Моранте, а Джина stood под зонтом, опустив голову и держа десять белых калл — цвета его любимой рубашки. Черная вуаль скрывала ее лицо от свидетелей, но горькие слезы все равно падали на розовые лепестки. Это было не просто прощание - оно описывало невыносимую боль и нереализованное счастье в Вечной ночи любви....
— За нашу великую и непобедимую республику…
Даже малюсенький глоток виски, который она сделала, обжег горло и невиданной легкостью моментально разошелся по всему телу, чтобы потом сконцентрироваться где-то внизу живота.
— Чтобы она провалилась в ад, — неожиданно заканчивает свою фразу Вацлав. — Так ты, наверное, подумала?
— To, что думают какие-то там чернавки, меньше всего интересует господ мужчин, — ответила Джина, делая еще один глоток.
— Ошибаешься, — покачал головой Кнедл, разглядывая ее так пристально, что под этим взглядом Джине становится не по себе.
Что значит его последняя фраза? Что, упыри чертового Вацлава Кнедла слопай, значит его последняя фраза?
Он ждет, что она возмутится и будет расспрашивать. Это абсолютно нормальная, адекватная и единственно возможная реакция на то, что он сейчас сказал. Но она ему эту реакцию ее не даст! Будь она проклята, не даст!
— О, ненависть — слишком разрушительное чувство, — позволив себе тончайшую усмешку, Джина посмотрела на него поверх бокала.
— Я бы мог сказать, что это не твое дело, чернавка, — заметил Вацлав, наблюдая, как виски оседает на стенках бокала. — Но твое сочувствие тронуло меня необыкновенно. Жаль, я не могу ответить тем же тебе.
Его глаза — серые и такие холодные, словно пронизывают ее насквозь. Он расслаблен и, в принципе, равнодушен… Или хочет таким казаться? Вацлав Кнедл всегда хорошо умел скрывать свои эмоции. А может, он давно от нее излечился? Но зачем тогда позвал сюда? И почему мысль о том, что она ему безразлична, так сильно ее задевает?
Она должна пробить его стену. В этом ее спасение, которое может оказаться и погибелью… Кирпичная монолитная стена, уходящая вверх, так высоко, насколько хватит взгляда.
— Наверное, мне пора, комиссар, — смиренно проговорила Джина, поставив на стол недопитое виски, и поднялась. — Вряд ли пестунья Магда одобрила такое поведение, ведь касты…
Она не договорила, потому что Вацлав Кнедл внезапно поймал ее за запястье и притянул к себе, вынудив обогнуть стол и сесть к себе на колени.
— Должны быть чисты, — с издевкой договорил он и стянул косынку с ее головы.
