Дождь падал как слезы на гроб Фабрицио Моранте, а Джина stood под зонтом, опустив голову и держа десять белых калл — цвета его любимой рубашки. Черная вуаль скрывала ее лицо от свидетелей, но горькие слезы все равно падали на розовые лепестки. Это было не просто прощание - оно описывало невыносимую боль и нереализованное счастье в Вечной ночи любви....
Войдя в прихожую Охотничьего дома, Вацлав посторонился, пропуская нечто странное и отвратительное, с продолговатой головой и огромными челюстями, с которых капала жидкость, подозрительно похожая на слюну. Тот, кто находился внутри костюма, резко ступил на Вацлава, и засмеялся, когда он, поморщившись, отшатнулся. Кажется, смех был женским, хотя из-за ритмичной электронной музыки, которая гремела, невозможно сказать наверняка.
Но это было неважно, как и то, что на него, единственного пришедшего без костюма, откровенно пялились, чуть ли не тыкая пальцами.
Какое-то время он ходил по особняку, располосованному резкими бликами неоновых ламп, натыкаясь на монстров и обходя корзины с апельсинами, которые из-за состава газовой смеси в лампах вспыхивали синим.
А потом увидел Джину… И все остальное перестало существовать.
Она сидела на диванчике, мило болтая с крылатым синекожим демоном, в котором Вацлав с трудом узнал профессора русской литературы Торстона Горанова.
На ней было черное блестящее платье с длинными рукавами и открытыми плечами, лебединую шею обхватывала узкая бархатная лента, темные волосы были забраны в высокий конский хвост, рассыпавшийся по спине, а довершал образ ободок с очаровательно торчащими алыми рожками.
Только чертовкой Джина не была.
Горанов почему-то дотронулся до ее плеча, и это легкое прикосновение странным уколом отдалось в Вацлаве, но после профессор так быстро исчез, что можно было простить его.
Я хочу продолжения, Вацлав…
Он медленно вдохнул, выдохнул и подошел.
— Привет, — при одном взгляде на нее Вацлав, сам того не желая, улыбнулся.
— Привет, — Джина вскинула на него свои золотисто-карие глаза.
— Я… я хотел сказать, что тоже постоянно думаю о том поцелуе и о тебе, — волнуясь, проговорил он. — И тоже…
— Что? — нахмурившись, перебила Джина. — Что ты сказал?
В ее голосе — удивление, а в глазах… неудовольствие? Это просто не может быть ошибкой, не может… Но он чувствовал, как земля уходит у него из-под ног, разверзается, явив бездонную пропасть, о каменистое дно которой он расшибется в лепешку.
