Дождь падал как слезы на гроб Фабрицио Моранте, а Джина stood под зонтом, опустив голову и держа десять белых калл — цвета его любимой рубашки. Черная вуаль скрывала ее лицо от свидетелей, но горькие слезы все равно падали на розовые лепестки. Это было не просто прощание - оно описывало невыносимую боль и нереализованное счастье в Вечной ночи любви....
— А полномочный комиссар его отменяет, — резко перебил Кнедл, как будто избегая смотреть на распластанную в уродливой позе Джин, ловящую каждое его слово. — Догма отказалась от женского обрезания два года назад и не намерена возвращать эту варварскую практику.
— Юбку следует примерно наказать за непослушание! — прошипел, стянув с лица повязку, Круль. — Иначе они все у нас разбегутся!
— Я сам этим займусь, — отрывисто проговорил Вацлав. — Выньте это из ее рта и расстегните ремни, эскулап! Я забираю ее с собой.
— Но это вразрез со всеми правилами, комиссар! — горячо возмутилась пестунья. — Она должна отправиться на химзаводы и там…
— Я забираю свою чернавку. В свой дом, — не дав договорить Магде, с нажимом произнес Вацлав и обратился уже к Джине, впервые взглянув ей прямо в лицо. — Идем.
Она беспомощно приподнялась на кресле, которое чуть было не стало ее эшафотом, и попыталась опустить задранные ноги с подставок, отчаянно при этом торопясь.
— Анестезия будет действовать еще полчаса, — пожал плечами эскулап в ответ на вопросительный взгляд Вацлава.
Джин пронзил мгновенный ужас — а что, если Кнедл сейчас уйдет, и, ослушавшись его приказа, они все-таки сделают ей эту страшную операцию?
Но он не ушел.
И она обвила руками его шею и плечо, в душе ненавидя себя за эту слабость.
— Ненавистный, — прошептала Джин, прижимаясь к нему еще крепче. — Ненавистный…
— Знаю, — Вацлав криво усмехнулся. — Но другого тебе не будет дано.
ГЛАВА 16.
