В штабе Руссиянова собрались ключевые лица: я и мой заместитель Гладченко. Мы уже выезжаем на встречу с Аверьяновым, когда тот уже спешит узнать у нас что-то новое о группе Гудериана. Вопреки всем подозрениям, я был практически уверен в том, что это касается плана наступления силы Гудериана к Минску с юга....
Немецкие истребители кружили вверху, над пикировщиками, а еще выше барражировала четверка наших «ишаков», и всем внизу казалось что им не никакого дела до того, что буквально чуть ниже, так ненавстне «лаптежники» готовяться к своей атаке. В наших окопах стоял густой мат, немцкая пехота, наоборот воспрянула духом, кое-где даже раздовался издевательский смех.
Наконец «лаптежники», включив свои сирены, перевернувшись через крыло по очереди пошли в пикирование, вот только что-то они слишком рано стали атаковать, до позиций было еще метров триста.
— Игорь, ты что ни будь понимаешь? — Иволгин с удивлением смотрел на то, как немецкая авиация вовсю бомбила собственные войска.
— Нет, а ты? — Ответил Шульгин.
— И я тоже нет. Может немецкий пролетариат проявил сознательность и восстал против своих эксплуататоров?
— Ты сам то в это веришь политрук? — В ответ на эти слова Иволгин только пожал плечами…"
"Оба командира не знали, что буквально через пару минут после взлета, с командиром этой странной во всех отношениях авиагруппы, связался корреспондент с позывным «Симфония», и подтвердив свои полномочия, дал четкое целеуказание, где и как нанести удар.
Между тем, отбомбившись по своим, эти непонятные во всех отношениях немцы не стали возвращаться, а полетели дальше, к нам в тыл, а от их стаи отделилась четверка самолетов и прошлась над нашими позициями покачав в приветствии крыльями.
— Кажется это наши. — Наконец произнес Шульгин. — Наши на трофейных самолетах.
— Похоже. — Согласился с его выводом Иволгин.
