У тебя не пропала ценная дискета?
Густав Далль не ответил. Он только потряс головой.
Тогда я повернулся и пошел. Зверь тенью двинулся за мной. Открыв дверь, я оглянулся на Густава Далля. Его лицо блестело, губы кривились.
— Тебе бы надо пролезть на биржу с «Сентинел», — сказал я. — Курсы ползут вверх. Триста семьдесят четыре за «вольво».
И, помахав ему, пообещал:
— В следующий раз придет полиция.
Духи аэропортовской дикторши были просто как горный воздух после паров вокруг ее шефа. Я остановился, машинально уставясь на нее.
Ее лицо застыло. Я вернулся назад к двери, открыл ее и снова взглянул на Густава Далля. Он сидел в том же положении. Я долго смотрел на него. Потом ухмыльнулся.
— Послушай, я что, не те вопросы задал?
Медленно-медленно на его уста возвратилась улыбка. Улыбочка.
— Ну, конечно. Как раз те вопросы, на которые у меня нет ответа.
Он вроде был не прочь продолжить, но выжидательно молчал. Я тоже, потом с расстановкой покачал головой и собрался закрыть дверь.
Как раз в этот момент он негромко спросил:
— Почему об этом ничего не было в газетах?
Я пожал плечами.
— Об убийстве Боммера, — добавил он.
В лифте Зверь набросился на меня:
— Que, amigo, que?
Я встряхнул головой.
— Нельзя, чтобы с ней что-нибудь случилось. Тогда он умрет. Обещаю: тогда он умрет.
Лифт с лязгом полз вниз. Немного спустя я добавил:
— Но я не мог сказать ему об этом. Не сейчас. Пока еще нет.
Зверь уселся за руль. Ему нравился маленький быстрый «пежо», но водил он его как пенсионер, бывший ранее инспектором страховой компании — педантично, строго по правилам, не превышая скорости, никогда не забывая правила правой руки.
— Я не могу рушить законы в стране, которая дала мне политическое прибежище, — обычно заявлял он.
— Нарушать, — обычно поправлял я. И затем добавлял: — Убежище."
"Теперь мы ехали молча. Зверь даже не спросил, куда нам надо. Когда он добрался до Стюрплан, то и дело мигая на поворотах, я сказал:
— В Сальтшёбаден.
Потом откинул назад спинку сиденья и прижал ладони к горящим щекам.
Зверь управлялся с маленькой быстрой машиной молча, чуть улыбаясь, пока мы не доехали до Стадсгорден.
Тут он произнес своим обычным тоном:
— Мне не понять твоя стратегия.
Что я мог сделать? Притворился спящим. Но он не унимался:
— Ты спрашиваешь слишком мало. Ты ничего так не узнаешь. Лишь антагонизируешь людей.
Я фыркнул, лежа на спинке.
— Вот все вы такие, черномазые, — сказал я.
