Я врубил первую скорость, съехал с холма Врангельска, остановился у Западной стены. Вылез и внимательно огляделся.
Никакой девицы в кресле-каталке не было и в помине. Я покачал головой. Еще один промах. Зато с горки спускался здоровенный блондин — так, как будто гулял.
Ветер все еще дул, но тут было чуть теплее. Набережная, обращенная к Риддарфьерден, купалась в солнечных лучах. И все же скамейки на длинной террасе у воды были почти все пустые. Какая-то пара, принеся термос, устроила на краю набережной пикник.
Молодой парень с косичкой на затылке и кольцами в мочках ушей загорал, не обращая внимания на холод и ветер. Он углядел на самой дальней скамейке женщину, которая сидела и улыбалась. Но его авансы успеха не имели. Она улыбалась мне.
Я прислонился к машине и улыбнулся в ответ. Ей было примерно двадцать пять. Подтянутая, черноволосая, загорелая. Сидела она, повернувшись в мою сторону, рука на спинке скамьи, нога на сиденье. Белые зубы сияли, глаза блестели — настроение было хорошее.
Непохожа она была на рабыню стула-каталки.
Скорее выглядела как королева бала либо как цыганская шлюшка, с наслаждением наблюдающая, как из-за нее дерутся.
Я кивнул ей. Вот, значит, какова кандидатка в самоубийцы.
Она подняла руку и поманила меня к себе. Я выпрямился и, не торопясь, направился к ней, в то же время осторожно зыркая по сторонам. Парень с косичкой выглядел не очень довольным. Пара с термосом меня даже не заметила.
Я оперся на спинку скамьи.
— Привет, — сказал я.
Она улыбнулась, показав все свои сияющие зубы, и положила ладонь на мою.
Рука была теплая, а пожатие крепким.
— Наконец-то мы одни, — задиристо сказала она.
Я обернулся и бросил взгляд на улицу."
"— Какого черта, — буркнул я. — Такое чувство, будто кто-то смотрит на меня через оптический прицел с крыши строительного управления.
Она фыркнула.
— Со мной только Гугге, — сказала она. — Покупает мороженое в киоске.
Гугге оказался тем гигантом у моста. Он уже шел к нам. В одной руке он держал три порции мороженого.
— Чур, мне ромовое с изюмом, — пророкотал он, подходя. Голос у него был просто создан для казарменного двора или допросов с пристрастием.
— Гугге всегда получает все, что хочет, — засмеялась она.
— Да уж, — сказал я. — Мне давайте любое. Чтобы не обидеть Гугге.
Он засмеялся и протянул мне мороженое; щеки его блестели, как наливные яблоки.
— Это ты положил записку на сиденье в моей машине? — спросил я, стараясь, чтобы тон был безобидным.
