Обивка валяется облачками на горе пепла, как последний оплот чистоты или типа того…
Я на все смотрю и глазами только хлопаю, потому что говорить не могу. Сердце стучит в горле, в висках отдается тупая боль, а потом я резко смотрю в темноту. Туда, где снова бьет один-единственный источник слабого света и слышится одно-единственное доказательство, что в этом доме есть кто-то живой.
Бутылка? Стакан? Неважно. Я слышу звон и знаю, что он там. Но…вдруг понимаю…
— Иди, — шепчу еле слышно, а сама отступаю вправо к лестнице.
Там две огромные двери, а за ними столовая с огромным столом из дуба. Дальше терраса. Прямо как я мечтала: место, где собиралась бы вся наша большая семья, которую я запланировала, когда сказала ему «да»…
Сай не спорит, кивает слегка и идет к свету, хрустя осколками по полу.
Я знаю, что могла бы пойти, но должна ли? Нет. На самом деле, нет. Мне не нравится думать так, но я развелась с ним. Я хотела сделать ему больно. Я хотела вытащить его из зоны комфорта, чтобы раскрыть все его тайны. Чтобы заставить говорить! Поэтому да, я действительно в каком-то смысле, наверно, виновата, что Адама так подкосило.
Но самое главное, мне кажется, что при мне он и дальше будет исполнять. Адам так боится, что я что-то узнаю…нет, он ничего не скажет. Это ему сейчас нужно — говорить. Со мной не может? Пусть поговорит с братом. Сай — единственный вариант. У них с Адамом очень сильная связь, он ему доверяет, поэтому я и позвонила. Ему. Не Али или Натану Альбертовичу, а именно Саю…
Тем временем я отодвигаю стул и сажусь, даже не подозревая в какую клоаку себя загоняю…
Пустой дом имеет очень хорошую акустику, замечали? Конечно же, да. Но знали ли вы, что если в доме разнести все в щепки, то слышимость тоже увеличивается? Нет? Теперь знаете.
Я отчетливо слышу, как открывается дверь. Потом смешок Сая. Ненастоящий, то есть невеселый, а такой, что должен подчеркнуть вроде бы и беззаботность, вроде бы и несущественность произошедшего, но главное — показать: я не сержусь. Все нормально.
— Не вписался в поворот? — говорит небрежно, и я слышу раздавленный, ответный полусмешок, полустон Адама.
— Агап. Не вписался.
Его речь сложно понять. Она стала еще хуже, пьянее, чем полчаса назад. Когда он успел так накачаться — вопрос риторический, конечно. Столько выжрать и говорить членораздельно? Не надейся.
Я напрягаю слух и все свои способности разбирать нечленораздельное, а потом слышу вздох.
Дальше двигается стул, царапаясь о плитку ножками.
