Из зимнего солнца вырывается жестокий ветер, как будто уничтожая все вокруг. Усталая старушка летит по асфальту, словно светлая тень на холщевом пальто и деревянной тростке, которая кажется не просто средством для держания равновесия, но и залогом ее жизни в этом мире.
— А ничем другим ты себя занять не пробовал?
— Книжки читать? У меня зрение плохое. На самом деле со стриженой мне повезло, скакала, точно конь ретивый…
— Гадость…
— Стриженая гадость?
— Гадость то, как ты об этом говоришь.
— Ну, извини. Ты при слове «член» в обморок не падаешь? После четырех замужеств? Послушай старшего товарища: долгие заезды лучшее времяпрепровождение субботним вечером.
— О господи… Ты способен думать о чем-нибудь, кроме секса?
— Не знаю, не пробовал. Кстати, тебе не кажется, что ты просто ревнуешь?
— Охренел совсем? — вытаращила я глаза.
— Дура, я не тебя имею в виду, а твою сестрицу.
— Вот только посмей говорить гадости об Агатке.
— Ее я вспоминаю с глубокой нежностью и огромной благодарностью за доставленные минуты блаженства.
— Придурок…
— Почему, когда я говорю истинную правду, ты мне не веришь?
— Потому что правды от тебя не дождешься.
— Все бы хорошо, — вздохнул Берсеньев, — да вот теперь думай, как от стриженой избавиться. На редкость туповатая девица. Чего доброго, телефон менять придется.
— А зачем на ее звонки отвечаешь?
— Остроумие тренирую.
— Ты в своей квартире развлекался?
— Ага.
— Ну, тогда плохи твои дела. Отличный вид из окна и все такое… она у тебя поселится.
— Кто ж ее в дом-то пустит? Там охрана.
— Носит же земля таких уродов, — в досаде покачала я головой.
— Я — обаятельный. Какой-то умник сказал: пойми, что ты умеешь делать лучше всего, и посвяти этому всю жизнь.
— И что ты умеешь делать лучше всего?
— Лучше всего я умею трахаться, дорогая.
— Сплошная самореклама, — съязвила я.
— Это легко проверить, — мурлыкнул Берсеньев."
"На счастье, мы подъехали к «Гранду», и перепалка так и не успела закончиться рукоприкладством. Весело насвистывая, Сергей Львович направился к массивной двери, я припустилась следом, сверля его затылок взглядом и мысленно матерясь.
Возле стойки, за которой сидела красавица шатенка, Берсеньев притормозил и поздоровался. Девушка вскинула голову, а Сергей Львович проникновенно улыбнулся. Ответная улыбка не заставила себя ждать, улыбаться девушке по долгу службы положено, но мне почудилось в ее глазах некое томление и даже что-то близкое к блаженству.
Девушка перевела взгляд на меня, и вспыхнувшая было надежда начала меркнуть на глазах.
— Я — домработница, — сообщила я. — А вовсе не то, что вы подумали.
