Встречный бой штрафников завораживает огнем взрывов и криками, когда под открытым небом противники готовы встретиться на последний раз. Внутри каждого солдата ожидание выстрела - это мгновение, когда каждое слово становится решающим, а каждый удар - последним.
– Ладно, Вадим, черт с тобой. Давай выпьем и говори свои скверные речи дальше. Я буду терпеть.
Они выпили.
– А к девочкам? – засмеялся Зимин.
– К девочкам пойдем завтра.
– Зачем завтра? Да и идти никуда не надо. Они придут сами. У меня есть парочка телефонов. Девочек сюда пускают. За определенную плату. Я узнавал. Как хорошо в Европе! За деньги можно все! Но старушку-Европу они сейчас разрушат до основания.
Наутро, мучаясь похмельем, Радовский услышал над собой голос Зимина. Открыл глаза. Тот стоял в не застегнутом мундире оберштурмфюрера СС и, мрачно глядя куда-то мимо Радовского, говорил ему:"
"– Помнишь, Сиверс говорил, что любая миссия не может быть эгоистичной.
– И ты тоже этого не знаешь?
– И я тоже! – Зимин сделался вдруг еще прямее, и Радовский понял, что он еще не протрезвел. А может, уже опрокинул стопку-другую с утра. Проводил девушек и засел за стол, не желая тревожить спящего друга.
– Вот как?
– А ты знаешь? И ты не знаешь! Потому что именно ты мне рассказывал о зачистках партизанских районов и о том, что происходит во время этих людоедских мероприятий!
– Вадим, замолчи.
– У тебя болит голова. После французского коньяка?
– Я от него отвык.
– Вам там выдают так называемый ликер. Бурду, получаемую в результате смешивания шнапса со спиртом невысокого качества. Даже солдаты проклинают это пойло. Ты всегда считал меня циником. Но это меня хотя бы спасает от риска сойти с ума. Попомни мое слово, нас очень скоро вышвырнут из России.
