Он сидит на скамейке, забравшись в собственный уголок тишины и безмятежности. Звуки улиц кажутся гулкими шепотами жизни, за которыми он не желает бежать. Этот особенный март, когда солнце старается пробудить мир после зимней спячки, только усиливает его отчуждение. Он здесь один, словно выждавший в сторонке, предвкушая какой-то неведомый выбор....
Он что, был дипломатом? Почему у него дипломатический номер паспорта?
— Ай, дорогой, ничего ты не понимаешь! — с чувством понятного превосходства ответил Манучар. — Кем был Гиви Пхаладзе? Братом жены самого Давида Гогия. Знаешь, кто такой Давид? В Грузии еще три человека таких, как он. Шеварднадзе, Китовани и сам Иоселиани. И еще Давид Гогия. А ты спрашиваешь, был дипломатом или не был? Да он получил дипломатический паспорт раньше, чем министр иностранных дел Грузии. Понимаешь?
— Эту лирику мне трудно понять, но постараюсь.
— Он первый. Самый настоящий. А его брат Арчил — первый здесь, в Москве. Он все может — все что захочешь.
— А Реваза найти не сумел. Или не захотел?
— Думай, что говоришь. Арчил и Давид родные братья. Они все равно найдут Реваза. И, если мальчика кто-нибудь тронул, вся семья этого несчастного будет проклинать тот день, до последнего человека.
— Как я не люблю ваш воровской жаргон! — поморщился Дронго. — Всю жизнь не любил вашей «малины».
— Точно был, — твердо заявил Манучар. — Слушай, пойдем поужинаем, а? Голова болит страшно.
— Сейчас пойдем. Последний вопрос. Реваз не был женат — может, его хотели женить в Грузии, точно не знаешь?
— Конечно, хотели. Но насильно — никогда. Разве можно грузина заставить жениться? Ни за что! — гордо заявил Манучар.
— Все, идем обедать. Сейчас ты начнешь рассуждать о менталитете грузинского народа, а этого я уже не вынесу.
— Обижаешь, да, — вскочил Манучар, — весь народ обижаешь, да?
— Дурак ты, — спокойно ответил Дронго. — Я вырос на Кавказе. Среди моих друзей были грузины, армяне, азербайджанцы, русские, евреи, татары, лезгины. Разве я могу сказать что-то плохое в адрес твоего народа? Тебе сколько лет?
— Двадцать девять.
— Тебя еще не было на свете, когда я впервые увидел Тбилиси. И полюбил этот город на всю жизнь. Отец любил возить меня туда.
За ужином Манучар, выпив триста граммов водки, немного развеселился, глядя на танцующие пары. Дронго, не любивший водку и почти не употреблявший спиртного, только пригубил свою рюмку. Через час, когда они поднимались в свои номера, Манучар сказал немного заплетающимся языком:
— Я должен провожать вас до самых дверей. У вас седьмой этаж, у меня пятый. Я поеду с вами.
— В следующий раз.
