Он сидит на скамейке, забравшись в собственный уголок тишины и безмятежности. Звуки улиц кажутся гулкими шепотами жизни, за которыми он не желает бежать. Этот особенный март, когда солнце старается пробудить мир после зимней спячки, только усиливает его отчуждение. Он здесь один, словно выждавший в сторонке, предвкушая какой-то неведомый выбор....
Знаешь, сколько раз я был ранен? Восемь. И горжусь этим, как своими наградами. Из них три раза в Афганистане. Когда мертвых офицеров шли доставать, чтобы не достались на поругание душманам. А ты говоришь: «нелюбимая». Когда Советский Союз развалился, я стреляться хотел, жена насилу ружье отобрала.
Колчин молчал, не решаясь что-либо сказать.
— Тебе ведь, наверное, Марк Фогельсон не понравился, — продолжал Лукахин. — И вид его не понравился. Такой интеллигентик с бородкой. Он, между прочим, восемь языков знает и за рубежом был неоценимым агентом.
"— Может, он вернулся к своей прежней работе? — очень тихо спросил Колчин.
Лукахин кивнул:
— Все может быть. Он моложе меня на пять лет. Мне уже поздно, поэтому я и отказался. Приходили от вас, предлагали. Я свое отработал. Сейчас вспомнили о профессионалах. А я с «демократами» не сработаюсь, не для меня это все.
— Вам предлагали вернуться на службу?
— Были тут разные, — уклончиво отвечал Лукахин.
Они еще говорили минут двадцать, после чего Колчин, отказавшись от третьего стакана, попрощался с хозяином и, вернувшись к своей машине, разбудил водителя, предложил возвращаться в Москву.
Было начало пятого, но уже темнело, и водитель включил ночное освещение.
— Простите, товарищ подполковник, по-моему, за нами следят.
— Ты уверен? — сразу понял, в чем дело, Колчин.
— Когда ехали в Подольск, не был уверен, а теперь уверен. Эту «Волгу» я заметил, еще когда мы туда ехали.
— Проверь еще раз, сверни куда-нибудь. Мне важно установить точно, следят или нет, — попросил Колчин.
Водитель кивнул головой.
