В уединенном от шумов мира уголке Полина окунается в поток собственных мыслей, словно погружается в бесконечную чашу кофе. Глаза мельком бегают по двору за окном — привычному местечку с капризами бытия после недавних дождей, и лишь краем ума она оставляет свои раздумья наедине со слабо блестящей стеклышкой....
Может, гости певучие к кому-то приехали?
И отчего-то этот непонятный момент настолько его заинтересовал, что Ярыгин не поленился, вышел на улицу через гаражную калитку и прислушался.
Точно, пел кто-то. Причем хорошо поставленным голосом, под живой аккомпанемент, судя по звукам, на чем-то вроде аккордеона. Повернулся-навелся в направлении звука и с удивлением обнаружил, что совершенно определенно доносится он из дома Василисы Макаровны.
Интригующе. И кто бы это мог быть? Гости, что ли, к Полине Павловне пожаловали? Эт кто ж такие?
И, поддавшись порыву и здоровому любопытству, Прохор Ильич решительно прошел через свой участок в калитку на соседний двор.
"Громко, настойчиво постучав, убедившись, что никто не отзывается и открывать ему явно не спешит, Прохор дернул за ручку и, обнаружив, что дверь не заперта, как частенько случалось у Василисы Макаровны, не любившей жить «взаперти», как она говорила, Ярыгин прошел через небольшие застекленные сени-веранду в прихожую и направился в гостиную, откуда и лилось широкой рекой песенное соло.
Сделав последний шаг, Ярыгин замер в полном изумлении в проеме двери, пораженный донельзя увиденной картиной.
Возле круглого обеденного стола сидела на стуле девушка Полина и, ловко наигрывая на прекрасной расписной гармошке с перламутровой отделкой, стоявшей у нее на коленях, прикрыв от чувств глаза, самозабвенно отдаваясь пению, выводила глубоким чистым голосом:
Верила, верила, верю,
Верила, верила я!
Но никогда не поверю,
Что ты не любишь меня!.
Реально, чтобы увидеть такой сюр и не офигеть, надо иметь крепкие нервы. Представить себе, хотя бы в качестве бреда, что эта столичная, изысканная и утонченная дамочка будет виртуозно наяривать на гармошке и распевать во всю ширь русскую народную песню, было сродни тому, как представить вечно пьяненького матерщинника разнорабочего гастронома Капитоныча выступающим на сцене в балетной пачке и пуантах.
Явления одного порядка.
Пока Ярыгин обалдевал, отходил от шока и осмысливал увиденное, девушка, видимо почувствовав чье-то присутствие, открыла глаза, резко прервала пение, глядя на замершего в дверях соседа.
Прохор прошел в комнату, отодвинул стул, сел и уставился на Полину с совершенно потрясенным, обескураженным выражением лица.
– Я… – покрутил он пораженно головой. – Как вы это?.. – изобразил он руками игру на гармошке.
