В уединенном от шумов мира уголке Полина окунается в поток собственных мыслей, словно погружается в бесконечную чашу кофе. Глаза мельком бегают по двору за окном — привычному местечку с капризами бытия после недавних дождей, и лишь краем ума она оставляет свои раздумья наедине со слабо блестящей стеклышкой....
И как ответила! Господи боже мой!
Словно выпустила на свободу заточенную и спрятанную где-то в глубине огненную сексуальность, полыхнувшую, обдавшую жаром-напалмом такого накала, в котором моментально сгорели разом все его мысли-рассуждения, вместе с побудительным мотивом, толкнувшим Прохора в этот поцелуй, – желанием помочь девушке расслабиться и остановить накрывавшую ее истерику…
Все это оказалось пылью и ничего не значащей ерундой – их двоих уже несло куда-то, неотвратимо и безысходно, в одном порыве, в одном устремлении: соединиться, прорастая, растворяясь друг в друге, как в смерти и воскресении – только вдвоем…
И они не могли оторваться друг от друга и остановить-прекратить этот сумасшедший поцелуй, не выпадая из которого куда-то двигались-перемещались, ведомые исключительно памятью и неосознанным устремлением Прохора.
Как растворилась и сгорела, исчезнув куда-то, их одежда, оба не поняли, да и не заметили вовсе, сливаясь телами, вздохами-всхлипами, стонами и вскриками, взглядами, обмениваясь бурлящими в них желаниями и энергией, – и он вошел в нее, соединив их взаимное устремление в одно целое, в ослепившее их обоих солнце, и они понеслись вперед, вперед…
И, выскочив на вершину, взлетели еще выше, куда-то во встретившую яркой синью неизвестность…
А вернувшись немного в осознанность, Прохор понял, что Полина спит в его объятиях.
«Это хорошо, что ее выключило, – порадовался Ярыгин и осторожно-нежно погладил Полину по щеке. Пусть поспит, для нее сейчас сон исцеляющий лучшее лекарство… после секса, разумеется! Но тоже жизненно необходим, если вспомнить, что ей пришлось пережить и кому противостоять.
Раскинувшись в одной позе, в которой захватил ее сон, полностью расслабленная, Полина ровно и спокойно дышала, а Прохор смотрел на нее, спящую, и размышлял.
"Как легко и непринужденно мы даем оценку людям, навешивая на них ярлыки принадлежности к тому или иному типажу, полагая себя сведущими и умудренными, отлично разбирающимися в человеческой натуре и характерах.
Прохор хоть и ворчал на девушку, несправедливо обвиняя ту в столичной заносчивости, на самом деле больше сетовал на себя за то, что принялся поучать и раздавать советы, все-таки отлично понимая, что не совсем справедлив в своей оценке.
