В уединенном от шумов мира уголке Полина окунается в поток собственных мыслей, словно погружается в бесконечную чашу кофе. Глаза мельком бегают по двору за окном — привычному местечку с капризами бытия после недавних дождей, и лишь краем ума она оставляет свои раздумья наедине со слабо блестящей стеклышкой....
Понятно же, что Полина личность неординарная и сильная, просто девочка растерялась под прессом навалившихся на ее семью и на нее лично ситуаций, не видя выхода и не понимая, как быть дальше, вот и ощетинилась против любого его высказывания. Да, скорее всего, не только его, Прохора, но и всякого другого человека, который бы принялся с умным видом в тот момент объяснять ей, что делать и куда следует двигаться.
Прохор честно признавался себе, что зацепила она его чем-то конкретно, но иронизировал над этим своим чисто мужским интересом к соседской внучке, понимая, что все это не имеет ровно никакого значения и серьезности.
Но когда увидел, как она играет на гармошке, и услышал, как поет, перемежая пение легкой ироничной шуткой-прибауткой и едкой самоиронией, – был поражен до глубины души! Да что там поражен – попросту конкретно офигел… Вот наповал!
И пропустил тот момент, когда простой мужской интерес эротической направленности и несомненный интерес к личности девочки переросли в нечто гораздо более весомое и глубокое.
Прохор осознал сей факт, только когда поймал себя на том, что постоянно думает о ней, вспоминает, как она играла и пела. Что каждый вечер обязательным порядком поднимается на второй этаж и, порой не включая света, стоит у окна, из которого отлично виден кусок соседского участка, где на газоне стоит кресло-качалка и небольшой кофейный столик, куда каждый вечер приходит Полина и сидит какое-то время, провожая день.
Стоял он вот так в темноте, смотрел на нее и думал: живешь себе спокойно и ровно в привычной размеренности и вроде бы не ждешь уже ничего судьбоносного от жизни, а оно раз – и «вот те приветик крупным калибром», как обозначает неожиданные перемены дед Борис.
М-да. Как там у Розенбаума?
«Вот и воля, всё… Но под распахнутым окном машет мне рукой дочь».
Вот именно – воля, и что-то такое впереди, обязательно чудесное, не такое рутинное и трудное, как было раньше, и ты уже вылетел в то окно, и расправил крылья-мечты-надежды, и вздохнул всей грудью… но «машет мне рукой дочь».
М-да. А предмет, возбудивший в тебе все эти волнения, – внучка соседки Василисы Макаровны, которую уважаешь и к которой относишься почти как к родной бабушке.
