В уединенном от шумов мира уголке Полина окунается в поток собственных мыслей, словно погружается в бесконечную чашу кофе. Глаза мельком бегают по двору за окном — привычному местечку с капризами бытия после недавних дождей, и лишь краем ума она оставляет свои раздумья наедине со слабо блестящей стеклышкой....
Я люблю Европу, восхищаюсь ее искусством, картинами, музыкой, архитектурой, литературой, но жить там… Не знаю, – покрутила она с сомнением головой. – Я простой человек, очень далека и не разбираюсь в геополитике, что, безусловно, изобличает во мне человека ограниченного, – улыбнулась она Прохору. – Надо будет исправить этот недостаток, хотя бы потому, что сегодня все такие продвинутые в политике, и каждый берется судить и утверждать, надо или не надо было воевать, и как следует правильно воевать, и как будут развиваться события, и кто победит, и что Европа с Америкой ответят, и когда нам всем придет Ержин Попаданыч… Какую программу ни посмотри, какие новости ни почитай – сплошные специалисты, а «всякий суслик теперь у нас агроном» и «каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны».
Полина помолчала, задумавшись, и продолжила:
– Я никуда не поеду, по крайней мере пока. Я задумала и сделаю выставку работ Званного и других художников. Для начала в этом городе, а там посмотрим, как жить дальше. – И, решительно вдохнув-выдохнув, отбрасывая задумчивость, сообщила: – Поэтому дождусь сегодня Васю и завтра уеду в Москву.
– Если понадобится помощь, помогу с удовольствием, я в твоем распоряжении, обращайся, – предложил Прохор свои возможности и поддержку.
– Так и сделаю. Но думаю, что справлюсь самостоятельно.
– Тоже уеду, но уже сегодня и в Питер, – ответил он и пояснил: – Надо налаживать отношения с Евгенией и договариваться о мире. Марьяша очень переживает, что мы не ладим.
– Понятно, – кивнула Полина с преувеличенным спокойствием и встала из-за стола. – Ладно, мне надо домой. Спасибо тебе за все, Прохор Ильич, – поблагодарила она бодрым прощальным тоном. – За помощь, доброту и внимание.
