Взаперти — это драматический уход за пределами тихого городка в заснеженных лесах. Здесь ты будешь буквально закрыт в кабине поезда с женским голосом на связи, отправляясь в неизвестность. Атмосфера напряженная и нервозная, словно каждое движение может открыть дверь на новые ужасы прошлого....
Он разжал свои губы, что скривились в дрожащей улыбке. и выдавил из избитых лёгких еле различимые слова:
– Это вы не понимаете, Эд.
Глаза его вновь отстранились, лицо стало каким-то блаженным. Когда сумасшествие убивает тебя одного, это только твоё сумасшествие, когда оно убивает других, ты больше не можешь им управлять. Мы были в каком-то кошмаре, пожирающем каждого, кто ещё остался в живых. Если даже любовь к этой малышке не спасла разум Хорхе, то и нас уже ничего не спасёт.
Двери тамбура вновь открылись.
– Что случилось? – смотрели они на старика со связанными руками.
– Он выбросил ребёнка из поезда, – ответил Полянский.
– Вот ты ж подонок! – прорычал Трэвис и врезал ему с размаху.
Старик скрючился ещё сильнее и захрипел.
– Держите себя в руках, – отстранил его доктор, – здесь и так полно трупов. Так, вы трое останетесь здесь, – сказал он, глядя на Трэвиса и Нила со вдовой, – а мы с Берроу пойдём искать Хосефу и мистера Лембека."
"Я уже понимал, что Полянский будет последним, кто не сойдёт здесь с ума.
Сколько отсутствовал Лембек, я не знал. Надо было спросить у вдовы, но никто из нас не подумал об этом. Хотя какая, собственно, разница, если он будет мёртв. Я был в этом почти уверен. Когда за одни только сутки ты видишь мёртвых чаще, чем живых, то смерть уже не кажется чем-то необычным. Она не шокирует, не удивляет, остаётся лишь привкус сочувствия, но и он растворяется в небытии.
Мы прошли наш вагон и оказались у следующего.
Выйдя в тамбур, я заметил странное чёрное пятно у дверей, похожее на пепел или прах.
– А это ещё что?
– Чёрт его знает, – сказал Полянский, – может, что-то сгорело.
– Может быть… Почему люди из последнего вагона не бежали к нам? – спросил я Полянского, когда он потянулся к двери.
– А мы почему не бежали к ним?
– Мы шли к кабине машиниста, как и люди из вагона Трэвиса.
– Кстати, где они? – посмотрел на меня Полянский. – Должны бы уже дойти.
Должны, подумал я. Но и они почему-то молчали. Зудящий холод вновь просверлил мой желудок, зайдя под самые рёбра, отдаваясь даже в костях.
– Опять болит? – спросил Полянский. – Я потом вас осмотрю.
Мы открыли дверь следующего вагона.
