Автор
Тугие бандажи и узкие ремни превращают ее в образ из старинных романов. Вокруг неторопливо шуршат платье и туфельки, а сердце колотится как стучат молоточки машинок на концертах ткачей. Вместо обычной двадцатипятилетней девушки перед зеркалом — фигура из книг Маргарет Митчелл, боящейся лишиться привилегий. Начало романтики оборвано как раз в середине, и каждый вздох становится напоминанием о том, что впереди еще много недоразумений и ошибок....
— Не нужно было, — говорит тем же надрывным голосом.
— Отдашь кому-нибудь, — пожимаю плечами. Честно говоря, мне вообще все равно, что она в итоге со всем этим сделает. Я просто поступила так, как считала правильным и нужным, и никакие проявления благодарности в ответ мне не нужны. — Когда?
— Вчера ночью, — после паузы говорит Танян. — Девочка, два девятьсот.
— Поздравляю. — Это, пожалуй, даже искренне. — Как назвала?
Она так на меня смотрит, будто я спросила, с чем она собирается ее готовить.
Снова подвисает тяжелая пауза.
— Андрей… — Танян сглатывает. — Он правда не у тебя?
— Я же здесь — как он может быть у меня? — Понимаю, что, наверное, нужно как-то сразу в лоб все высказать, обозначить свое отношение ко всему этому малобюджетному мексиканскому сериалу, но просто не хочется. Ради кого и чего? — Что случилось, Танян? Я могу чем-то помочь?
Моя бывшая лучшая подруга вздрагивает словно от крепкой пощечины.
Открывает рот, и я даже мысленно готовлюсь встретить волну ненависти, но вместо этого она тянется к другому карману халата, достает оттуда сигареты, зажигалку — и закуривает.
Она точно не курила и даже успешно отучила от этой дурной привычки Виноградова.
А сейчас затягивается как курильщик с двадцатилетним стажем.
— Он сказал, что не хочет ребенка, — говорит Танян, глядя куда-то вниз на лестницу, как будто там стоит призрак человека, который превратил живую веселую девчонку в обрюзгшую несчастную женщину, за год постаревшую лет на сто.
Почему я не удивлена?
— Я хотела сделать аборт, — продолжает свою исповедь эта уже почти незнакомая мне женщина. — Два раза приходила, записывалась — и уходила. Потому что, если бы я избавилась от ребенка, тогда бы Андрей просто исчез из моей жизни.
Она выпускает серую струйку дыма и роняет взгляд в мою сторону, как будто ждет, когда же я начну истерить и обвинять ее во всех смертных грехах.
Но, мне кажется, это вообще бессмысленно.
— Даже ничего не скажешь? — в ее голосе горечь борется с иронией. — Будешь святой хорошей Алисой?
— Ты же знаешь, что ни святой, ни хорошей я никогда не была.
— Я с ним трахалась, Алиса.
— Ну логично, что ты не забеременела по сотой связи, — не могу удержаться от колкости.
