Автор
Тугие бандажи и узкие ремни превращают ее в образ из старинных романов. Вокруг неторопливо шуршат платье и туфельки, а сердце колотится как стучат молоточки машинок на концертах ткачей. Вместо обычной двадцатипятилетней девушки перед зеркалом — фигура из книг Маргарет Митчелл, боящейся лишиться привилегий. Начало романтики оборвано как раз в середине, и каждый вздох становится напоминанием о том, что впереди еще много недоразумений и ошибок....
Медсестра придирчиво осматривает меня с ног до головы, менторским тоном говорит, что часы приема с четырех до семи, а уже начало девятого, и у меня нет пропуска.
Я была готова к чему-то подобному.
Но Танян почему-то лежит в самой обычной больнице, причем не с самой лучшей репутацией в городе, поэтому я, собирая нервы в кулак, объясняю, что мне очень нужно встретится с подругой, тем более, что сама она знает о моем визите и не против.
— Я буду очень вам благодарна, — протягиваю ей презент, под который кладу эннуюю сумму денег.
Она быстро сует все это в карман, ворчит, что на этаж меня все равно не пустит, но позовет роженицу."
"На маленьком пролете между этажами довольно холодно даже в июне, и безжалостно свистят сквозняки, так что я становлюсь поближе к закрытому окну, разглядывая темно-индиговое небо перед самым закатом.
Даже не хочу строить какие-то предположения.
После детского крика я просто спросила Танян, где она. Услышала адрес и сказала, что приеду.
Разговаривать по телефону о чем-то важном — это детский сад.
Тем более — разговаривать об этом с человеком, которого я когда-то называла своей потерянной сестрой, который знал обо мне все, которому я доверяла больше тайн и секретов, чем родной матери.
А сейчас у меня даже злости на нее нет.
Вообще ничего, кроме желания узнать, как она и что вообще с ней произошло за этот год.
Но, когда слышу медленные шаркающие шаги на лестнице и поворачиваюсь, часть вопросов пропадает сама собой. По крайней мере тех, которые о ее прошлом и о тех месяцах, которые мы провели, не разговаривая и никак не пересекаясь.
Она выглядит просто ужасно.
Лицо опухло, глаза красные, как будто она плакала, не переставая, весь этот год.
Она снова заметно прибавила в весе.
Икры располнели, щиколотки тяжелые, как будто этот год Танян прожила за целую жизнь наперед.
Волосы грязно-розового цвета, губы раза в два больше, чем я помню. Явно не обошлось без «наполнителя».
Но на ней какой-то дешевый халат и ни намека на украшения.
Почему-то первым делом бросаю взгляд на безымянный палец правой руки — кольца нет.
Танян замечает это и нервно сует руку в карман, свободной плотнее запахивает полы халата на груди.
Она тоже меня изучает.
И ее большие губы поджимаются, а по щекам снова бегут слезы.
— Это тебе, — показываю стоящий на подоконнике бумажный пакет. — Там яблоки, бананы, яблочный сок. Вроде все, что можно роженицам.
Она неуклюже спускается с последней ступени и становится так, чтобы держаться от меня на расстоянии.
