Вот и конец для меня, но еще не унываю: стою за гробом, каким-то неумолимым символом утраты, и плачу в полный голос — то ли из горя, то ли от того, что эта черная смерть так непривычно затопила моё сердце. Голос похоронщика остается сухим, но каждый последующий час приближает меня к темной тишине гроба....
Закончим ординатуру, к тому времени малышка подрастет, если тут не сможем устроиться, поедем куда-нибудь.
Я почувствовала, что мои ладони вспотели, а сердце загрохотало от волнения. Это не Шиловский с его сиюминутным «хочу жениться», тут человек, похоже, готовился очень долго и настроен решительно.
- Гринь, я не знаю, что сказать, - повторила я и отвела глаза. – Ты прям ошарашил меня. Ты ж понимаешь, что у меня будет ребенок от другого мужчины?
- Понимаю, конечно, - мрачно отозвался коллега. – И понимаю еще, что козлина он, раз до сих пор ты живешь одна и не носишь его фамилию.
Кивнув, я отпила большой глоток чая, чтобы смочить пересохшее горло и дрожащей рукой взяла печенье.
Глава 29
Утро рабочего дня началось интересно, если не сказать захватывающе. В приемный покой заявилась парочка – она и он. Она на седьмом месяце беременности, пьяная, в цветастом засаленном халате и резиновых тапках на босу ногу, он в трениках, которые, вероятно, были ровесниками его бабушки, расстегнутой рубахе, сквозь которую виднелось голое, поросшее редкими волосками рыхлое пузо в татуировках, тоже пьяный. Сия картина была бы привычной для видавших всякое работников приемного отделения, если бы не нож, торчавший из глазницы женщины.
- Да уймись, дура, и без тебя тошно! – сиплым басом кинул ей мужчина и ругнулся цветасто, обдав перегаром медсестру. – Давай нам сюда врача, видишь, бабе моей надо!
Явившийся офтальмолог, Галина Николаевна, женщина средних лет, в костюме пронзительно белого цвета, с выщипанными и нарисованными бровями брезгливо оглядела парочку.
- Что случилось? – строго спросила она, так глянув на привставшего было со стула сопровождавшего пострадавшую мужичка, что тот стушевался и рухнул обратно.
- Да она пилит и пилит, пилит и пилит, - начал он присмиревшим голосом, - а я ж мужик! – выпятил он грудь и саданул по ней кулаком.
