Запах цветущего кедра непременно заставлял слушать природу — пение птиц, шелест листвы и журчание воды. Внутри палатки царила мгла, но при этом холод и сырость постепенно пробуждали сознание. Женя быстро заменила влажный подстилённый спальник на жердёное основание, чтобы избежать неприятного разницы в температуре....
Иначе бы твою милицию подожгла.
— Что? — подскочил Бурнашов. — Даже так? По-крупному сорвалась!
— Да лучше бы подожгла! — горевал Гохман. — Давно пора спалить. Как покажусь? Развод железный!
— Найдём Сашеньку, бабы скорей разберутся.
— Где найдёшь? Час мотаемся по посёлку!
— Ты пока спину жене не предъявляй, — посоветовал Кирилл Петрович. — После возвращения с Гнилой покажешь. Отмазка будет: женщин с деревьев снимал — поцарапали.
Участковый тяжело вздохнул.
— Сейчас переодеться бы. Как я предстану перед кинозвездой? Хотя бы рубаху сменить.
— Дам рубаху, — пообещал Бурнашов. — У меня запасных куча. Поехали Александру искать?
— Милицейскую дашь? Форменную?
— Форменных нету..."
"— Тогда молчи! — Гохман спрыгнул с мотоцикла. — Сдаваться иду. Если долго не будет, выручайте. Придумайте что-нибудь: мол, срочно вызывают, губернатор летит. Только про Неволину — ни слова! Может, хоть побриться успею!
— Не брейся — вслед посоветовал Бурнашов. — Со щетиной ты брутальный самчина.
— Чего?
— Ну, образ! Сейчас женщинам нравятся неопрятные, небритые.
Гохман убежал, а Колюжный на месте усидеть не мог — метался вдоль улицы.
— Да где он, мать его!
— Отношения выясняет, — отозвался Бурнашов. — Хлопотное это дело... Александра напилась? Говори честно!
— Чуть-чуть, — признался Вячеслав.
— Если подстриглась, царапаться бросилась и поджигать — не чуть-чуть...
— Ну, подстриглась она из-за репьёв.
— Не оправдывай.
— Бутылку отобрал.
— Ей вообще нельзя к спиртному притрагиваться. Дурная становится. Знаешь, что она вытворяла?
Однако рассказывать не стал, может, потому, что тишина в доме Гохмана действовала успокоительно, только свиньи во дворе хрюкали. И вообще, после сумасшедшей, тревожной ночи посёлок угомонился и отсыпался. Колюжный тоже слегка усмирился, по крайней мере перестал метаться.
— Сейчас историю услышал, — поделился он переполняющими чувствами, — про женщину-террористку.
— Ты про кого? — чуть оживился Бурнашов.
— Про Евдокию Сысоеву.
— Опять про Евдокию.
— Представляешь, Сорокины её дважды продавали, и она оба раза возвращалась!
— То есть как — продавали?
— Как продают пленниц, рабынь. В заложницах у них была! Ещё в Канаде!
Стрёкот геликоптера показался громким и враз испортил момент откровения.
— Это он куда? — сам себя спросил Кирилл Петрович.
